Воскресенье, 17 Февраль 2013 23:20

Когда «просто христианство» совсем не просто

Автор 

Когда «просто христианство» совсем не простоКак определить эту постоянно ускользающую «подлинность» церковности, «истинность» христианства?

 

Одна из характерных статей, продолжающая дискуссию вокруг практики исповеди, заканчивалась прекрасным, вдохновенным и всегда попадающим в десятку призывом: «есть гораздо более естественный и, главное, правильный, а еще главней ― Богу угодный ― способ разрешения «проблемы»: учиться жить по-христиански по-настоящему, а не между делом и кое-как»...

 

Ну разве найдётся кто-нибудь из здравомыслящих людей, кому взбредёт в голову пытаться оспаривать этот железный – да что там железо, алмазный – аргумент?

 

И действительно: разве всё, что делает верующий человек в храме, дома, на работе – не должно ли приводить его к настоящему христианству? Безусловно.

 

Вопрос только немного, так сказать, экзегетического плана: а что же это такое, именуемое «настоящим», христианство?

 

Не так давно один из журналистов задал 10 вопросов православным, среди которых – если я не ошибаюсь, первый – был вызван недоумением: неужели община о.Георгия Кочеткова и «Православные Хоругвеносцы» на самом деле принадлежат одной и той же Церкви, а не разным церквам? Полностью дистанцируясь от какого бы то ни было политиканства, хочется распространить этот вопрос вглубь и попытаться понять, что же это за «настоящее христианство», о котором сейчас заговорили многие и которого, судя по боли и эмоциям, где-то в чем-то у кого-то как-то почему-то не вполне достаёт?

 

Социологи об этот вопрос все копья переломали. Как определить эту постоянно ускользающую «подлинность» церковности, «истинность» христианства? Но пока идут баталии между научными школами, мы попробуем порассуждать о собственных, внутренних критериях, которые могут быть представлены для этого определения.

 

Без всяких сомнений, первый из этих критериев – святость. Наши святые – настоящие христиане. И в этом нет никаких сомнений. Их очень много, и они очень и очень разные. Не только по происхождению, роду занятий, образованию, жизненному пути. Но и по отношению в том числе и к внутренним церковным вопросам. Среди этого сонма угодивших Богу христиан можно найти настолько близкого по духу, что он и вправду станет ближайшим другом и родственником, неотъемлемым членом семьи, малой Церкви. Но пытаться выстроить некий «духовный ранг» святых, превознося одних и умаляя других – безумие.

 

Если мне нравится святитель Феофан больше, нежели чем святитель Игнатий – это лишь свидетельствует о какой-то большей сродности, резонансности наших душ, а никак не об уровнях святости. И если мы будем честно вглядываться в лики святых Церкви, то мы найдём среди них и тех, кто много постился – и тех, кто вообще никогда не соблюдал церковных постов; кто ежедневно причащался – и кто причастился единственный раз в жизни, а то и вообще ни разу. Кто чудотворил и исцелял – и кто вообще был настолько незаметен, что о нем вспомнили, лишь когда хоронили. Это перечисление можно продолжать бесконечно долго, но суть вот в чем. Нет таких внешних форм жизни, которые однозначно и бесспорно свидетельствовали бы о подлинности христианского жительства. История Христовой Церкви и жизненный опыт утверждают: эти формы могут быть любыми.

 

Вот тебе и загвоздка на первом же, вполне объективном и совершенно очевидном, критерии. Насколько бы облегчился труд священника, если в кармане подрясника он носил бы откалиброванный в Патриархии или хотя бы в «Софрино» харизмометр, измеряющий меру наполненности сердец верных Божественной благодатью, а также отслеживающий динамику изменений!..

 

Второй критерий – покаяние. Зрящий свои грехи выше созерцающего ангелов. Эта святоотеческая аксиома неоспорима. Чем ближе на самом деле человек к Богу, тем лучше высвечиваются страсти и пороки в душе. Именно поэтому даже совершенно преисполненные Божественной благодатью святые имели нужду в покаянии, и не актерствовали, когда говорили о себе как о величайших грешниках. Может быть, мне просто по жизни крупно не повезло, но почему-то я могу по пальцам одной руки пересчитать людей, которые по сей день считают себя с чистой совестью и не собираются ни в чем каяться. Подавляющее же большинство понимает, что они – грешники, правда, не настолько, как этот (или эта) – ну а далее у каждого своя любимая мозоль. Однако что-то подсказывает, что это ощущение себя грешником у наших обывателей и у христианских святых, мягко говоря, не совсем тождественно.

 

Протоиерей Павел Великанов, главный редактор портала Богослов.ru

Протоиерей Павел Великанов, главный редактор портала Богослов.ru

 

Третий критерий – любовь. Ой, и как же с ней всё сложно! С одной стороны – это вершина всех христианских добродетелей, до которой поди-ка дорасти. С другой – всё, что не по любви – грех. Мимо. Впустую. Если перефразировать слова Спасителя, пока нет между вами любви – и не дерзайте называть себя христианами, Моими учениками. Ни больше – ни меньше.

 

А теперь самое интересное. Как только мы попытаемся применить эти три основополагающих критерия – святость, покаяние и жертвенную любовь – к будням церковной жизни и приходской практике – сразу чувствуется, что мы как-то не особо-то «вписываемся в формат». Попадаем, как это ни парадоксально, почти всегда – мимо. Любое управление – будет ли оно в Церкви, или в миру – существует по давно проверенным законам менеджмента.

 

Если есть выстроенная иерархия подчиненности – процесс управляем. Нет – точно развалится. Есть система поощрения и наказания – будет и ответственность, и мотивация. Нет – всё расползается по швам. Поэтому всегда успешные церковные администраторы будут смотреть с улыбкой на «духовных старцев», у которых всё «по благодати», а не «по закону»: а последние, в свою очередь, скрепя сердце, любыми способами будут стараться делать так, чтобы их жизненная траектория насколько возможно минимально пересекалась с вышеупомянутой администрацией... Странно, не правда ли? И это не где-то там, на вражьей территории, а в самой что ни на есть сердцевине церковной жизни.

 

И вот здесь мы задаёмся вопросом, насколько существующая практика обязательного рассказа об имеющихся душевных немощах перед Причастием помогает увеличить в душе «христианскую истинность» – ответ совсем не очевиден. Ведь речь вовсе не о том, чтобы «упразднить» обязательную исповедь. Вопрос в другом: чтобы действие было сообразно поставленной задаче. Если еженедельная исповедь вкупе с причастием на самом деле шаг за шагом меняет душу верного к большей святости, осознанию собственной немощи и жертвенной любви к ближнему – это замечательно.

 

Но если она превращается в благочестивый ритуал, за которым нет ни ума, ни сердца, а ещё хуже – когда отведенная мера участия и ума, и даже сердечного сокрушения тоже становится ритуалом, совершаемым по расписанию – у меня очень большие сомнения, что здесь всё в порядке с «настоящим христианством». Отцы говорили, что если человек сам не слышит своих же молитв – то тем более их не услышит Господь Бог. Если для верующего грех и исповедь – не более, чем два равнозначных поля для духовного пин-понга – «не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься!» – что-то глубоко неправильное ощущается в этой системе. Или всё-таки ошибся святитель Феофан Затворник, сказав однажды, что главный враг духовной жизни – это привычка ко святыне?...

 

От редакции: «Просто христианство» («Mere Christianity») – книга Клайва Стейплза Льюиса.

 

ФОМА

 

Если Вам понравился материал - поддержите нас!
Прочитано 2037 раз

Купить