Суббота, 10 Май 2014 19:20

Немец

Автор 

Рассказ-быль, поведанный самим его героем — Владимиром Никитиным, который в годы войны был еще совсем ребенком. И который извлек очень важный урок милосердия, не знающего ни своих, ни чужих...

Это было давно. Местечко Браилов, что в восьми километрах от Жмеринки, жило скудной послевоенной жизнью. Светлый, радостный день Победы прошел. Надо было снова научиться жить. Вдовы, сироты, калеки, истощенные женщины и дети переполнили некогда цветущее и радостное место. По высохшим потрескавшимся полям пополз голодный 47-й год. Лютая, голодная зима была долгой. Обессиленные нуждой люди с мольбой и надеждой ждали весны.

 

Долгожданное тепло пришло со звонкой мартовской капелью и апрельскими подснежниками, а с ним — и первые походы на луга, на реку, в лес. Весенние трофеи были небогатые: дикий лук, конский щавель да еще перезимовавшая в полях картошка. Нашим настоящим благодетелем был июнь. И он наконец пришел.

 

Густые лиственные леса, окружавшие Браилов, были богаты грибами и самыми разными лесными ягодами, из которых мы, дети, больше всего любили землянику.

 

Семья наша состояла из пяти человек: мамы, бабушки и нас, троих мальчишек шестнадцати, тринадцати и семи лет. Еды не хватало, жили впроголодь. Лес и речка были в те годы нашим спасением от голода с ранней весны до поздней осени. В лес ходили часто. Старший брат Толя, как правило, нес домой хворост, а мы со средним Гориком — все остальное, что добыли втроем.

 

В тот памятный июньский день мы пошли в лес вдвоем со средним братом Гориком. Лес назывался Дубына. Говаривали, что там когда-то обосновалась банда, а атаманом у них был некий Дубына. С тех пор люди так и звали этот темноватый, неласковый лес. Но крупной, пахучей земляники, что пряталась за дубовыми пнями, было в Дубыне больше, чем в других наших лесах: Сверидовке, Березине, Владимирке.

 

Путь был неблизкий, километра три от дома. Мы вышли рано, «по серому небу», и уже с рассветом клали в рот первую землянику. К полудню мы набрали полные котелки ягод и слегка уставшие пошли домой. Дойдя до центра местечка, решили часть земляники продать. Договорились просить по рублю за стакан. Денег в семье, как всегда, не было.

 

Горик присел в сторонке, а мне велел действовать. Стакан я попросил у еврея Лузера, который рядом продавал в ларьке газированную воду. Он хорошо знал меня и братьев.

 

В течение часа к нам никто не подошел. У бедноты не было денег, а евреи — самые надежные браиловские покупатели — к этому времени уже закрыли свои лавки и разошлись по домам подальше от палящего солнца.

 

Тюбетейка не спасала мою голову от зноя, очень хотелось пить. Ноги «гудели». Я присел на корточки. Вдруг из-за угла полуразрушенного дома на площадь по направлению к нам вышла колонна мужчин разного возраста, одетых в странную, незнакомую мне форму. По обе стороны колонны шли наши солдаты с автоматами. Горик сказал: «Немцы, пленные». Я приподнялся и съежился. Впервые в жизни я увидел людей, о которых слышал столько плохого и страшного.

 

Колонна была довольно длинная. Немцы шли молча, понуро — видимо, издалека.

 

Неожиданно из колонны вышел молодой немец и направился ко мне. Я обомлел. Он улыбнулся и сказал: «Вифиль», Горик тихо подсказал: «Правь по два». Я поднял два пальца. Немец сказал: «Гут», тоже поднял два пальца и подставил свою пилотку. Высыпав два стакана земляники, я взял четыре рубля и посмотрел на Горика. Он сидел, низко опустив голову, обхватив ее руками, и глядел в землю.

 

Может, у него перед глазами стоял отец, обнявший всех нас и сказавший десятилетнему старшему сыну: «Ну, Толя, оставляю тебя за хозяина». В тот июньский день 41 года мы видели его в последний раз.

 

А может, вспоминал Горик, как наш эшелон, в котором семьи высшего офицерского состава отправляли в эвакуацию, бомбили в Купянске немецкие самолеты. Как кружили они со страшным воем, стараясь во что бы то ни стало попасть в состав. Нас бы уже и на свете не было, если бы не «ястребки», появившиеся из-за туч. Они, как ангелы-хранители, набросились на стервятников с черными жирными крестами на фюзеляжах, разгоняя их по небу.

 

Тогда мне был всего один год, и я, конечно, не запомнил те страшные дни, но в семь лет уже хорошо знал, что отец наш погиб на войне с «фрицами»…

 

Немец тем временем уже догонял колонну, спускающуюся к мосту через речку, за которым уходила вправо дорога к нашей железнодорожной станции. Может, немцы шли к ней, а может — в Жмеринку для отправки в Германию, домой, к своим.

 

Когда колонна исчезла из виду, Горик поднялся, подошел ко мне, забрал деньги и сказал: «Пойду куплю хлеба». Я отдал Лузеру стакан, поднял котелки и под гнетом только что пережитого медленно побрел домой. Трудно в моей голове увязывались в одну цепочку гибель отца на войне, деньги, полученные от немца, и купленный на них хлеб…

 

Дома Горик уже рассказывал маме, бабушке и старшему брату Толе о происшествии. Он был возбужден, чуть не плакал и кричал: «Надо было запустить в него стаканом, а мы его земляникой накормили. Мама, ну как же так?»

 

Мама обнимала Горика, сдерживая слезы, а бабушка сказала: «Дети, вы поступили по-божески». В комнате после ее слов стало тихо-тихо.

 

Не раз, подрастая, я вспоминал тот июньский день 1947 года. Немца, идущего на меня. Брата, обхватившего руками голову. Маму, сдерживающую слезы. Бабушку. И сомневался… Как же так?

 

Годы, спрессовавшись, придавили былое, его картины расплылись, стали еле узнаваемыми, исчезали из памяти. Многие люди, свидетели тех трагических дней, ушли из жизни, как и все участники того разговора, мои родные. Наверняка умер и тот пленный немец, прощенный нами. А в моей душе нет-нет да и прозвучат осмысленные за долгие годы слова моей бабушки: «Дети, вы поступили по-божески».

 

Если Вам понравился материал - поддержите нас!
Прочитано 1758 раз

Купить