Понедельник, 22 Август 2016 22:28

    Мученик Максим Румянцев. 1860–1928

    Автор 

    Ходил Максим Иванович круглый год босиком и в одних и тех же, надетых одна на другую, рубахах.

    Подвиг юродства — один из самых трудных христианских подвигов, и в наше время, когда ревнующий о спасении своей души человек выглядит в глазах окружающих почти как юродивый, вряд ли даже возможный. «Романтик», — скажут о нем окружающие, определив его как мало смыслящего в практической жизни человека. И хорошо, если еще не со злом скажут. Куда уж нам до юродивых, не боящихся в гордом мире выглядеть глупыми и терпеть поношения.

     

    Мученик Максим родился около 1860 года в деревне Вандышки в семье крестьян Ивана Степановича и Анны Ильиничны Румянцевых. Вандышки, где проживало тогда двенадцать семей, были небольшой зажиточной деревней на Волге у окраины большого промышленного города Кинешмы. После смерти одного из родителей Максим ушел странствовать. Где и как странствовал Максим — неизвестно, но, вернувшись через много лет на родину, он знал многое из церковного богослужения наизусть, хотя оставался неграмотен. Во время странствий он принял подвиг юродства, который не оставил до самой кончины.

     

    Вернувшись в родную деревню, Максим Иванович жил то у брата Егора Ивановича и его супруги Елизаветы Григорьевны в баньке, то в благочестивом семействе Андрея Васильевича и его супруги Екатерины Васильевны Груздевых, то у церковного старосты Ивана Ильича Кочёрина, а то и где придется, куда Бог приведет.

     

    Ходил Максим Иванович круглый год босиком и в одних и тех же, надетых одна на другую, рубахах. Если кто‑нибудь дарил ему сапоги, то он совал в них бумагу, чтобы неудобно было ходить, а потом все равно кому‑нибудь отдавал. В деревне многие, особенно поначалу, смеялись над ним, и мальчишки, бывало, бросали в него камнями. Но благодушно все это переносил блаженный.

     

    К тому времени, когда он поселился в деревне, Господь начал открывать ему Свою волю о людях.

     

    Уныние и грусть овладели Андреем Груздевым, когда пришла ему пора идти на войну 1914 года.

     

    — Прощай, Ма ксим Иванович, может, не вернусь, — сказал он, подойдя к юродивому.
    — До свидания, сладкий барин, — ответил Максим Иванович.

     

    Многие чудеса, совершившиеся по молитвам блаженного, видел Андрей, и потому не осталось у него сомнения: вернется живым. И вернулся.

     

    Дочь его, Веру, родившуюся в 1911 году, Максим Иванович называл Христовой невестой. «Верно, ты, Вера, замуж не выйдешь», — говорила ей мать. И действительно, она осталась девицей.

     

    Младшей дочери Груздевых, Варваре, родившейся в 1919 году, Максим Иванович, когда та была еще девочкой, частенько говаривал:
    — Николай, давай закурим. Николай, давай закурим.

     

    А то возьмет да вдруг начнет бегать, приговаривая:
    — За мной кто‑то бежит. Я спрячусь в сарай. За мной кто‑то бежит. Спрячусь под стол.

     

    Объяснилось все уже после смерти Максима Ивановича, когда Варвара вышла замуж за Николая, и муж, когда бывал пьян, преследовал ее, так что она не знала, куда от него укрыться.

     

    В октябре 1918 года на Максима Ивановича в первый раз обратила внимание советская власть. Вандышевский комитет бедноты в ответ на запрос о не занимающихся личным трудом писал в Дюпихский волостной совет, что в деревне таких людей нет, «за исключением малоумнова Максима Ивановича Румянцева».

     

    Максим Иванович не говорил человеку прямо, а всегда как бы о себе. Пришел как‑то к нему священник Григорий Аверин, и блаженный сказал:
    — Вот Максима Ивановича скоро заберут. Скоро заберут — да это ничего. Умрет Максим, и прилетит соловей, но не сядет на могилку и не пропоет.


    Через некоторое время отец Григорий был арестован, расстрелян в концлагере и погребен в общей безвестной могиле.

     

    Если и говорил блаженный о событиях прямо, то лишь тогда, когда иначе было нельзя.

     

    Как‑то сидел Иван Кочёрин со своими друзьями на завалинке. И Максим Иванович тут же. Вдруг посреди разговора Максим Иванович говорит:
    — Вот, дымок пошел.

     

    Но никто не обратил на это внимания. Максим Иванович через некоторое время настойчивее произнес:
    — Дымит. Дымит.

     

    Но опять никто на его слова не обратил внимания, и тогда Максим Иванович уже в голос закричал:
    — Да пожар же!

     

    Тут все вскочили, забежали за дом. И точно — за домом полыхало гумно.

     

    blaj Maxim novomch

    Единственная чудом сохранившаяся фотография мученика Максима:
    босоногий блаженный и летом, и зимой жил где придется, даже в холодной бане.

     

    Обмануть Максима Ивановича или скрыть что‑нибудь от него было невозможно. Однажды, когда блаженный жил у Груздевых, хозяйка дома, Екатерина Васильевна, испытывая недостаток в хлебе, взяла у него из мешка, который он хранил на печи, сухарей. «Я немного возьму, не узнает Максим», — решила она.

     

    Но Максим Иванович, как вошел в избу, схватился за голову и закричал:
    — Заворовали! Заворовали! Житья у вас нет. Заворовали!

     

    Пришлось ей все рассказать.

     

    Как‑то пришла к Максиму Ивановичу Ольга Добрякова, с нею женщина передала для блаженного сверток. Ольга отдала Максиму Ивановичу два свертка и не стала говорить, какой от кого, посчитав это неважным.

     

    Но иначе на это смотрел блаженный.

     

    — Это — твое, — сказал он, — а это с тобой передали.
    — Прости меня, Максим Иванович, — встрепенулась Ольга.
    — Прости, прости, — проговорил блаженный, — хорошо еще, что ты созналась, а то соврут и не сознаются.

     

    Ольга никогда не рассказывала блаженному подробностей о своей жизни в общежитии, где у нее не было ни кровати, ни постели, она спала на полу.

     

    Максим Иванович сам ей как‑то сказал: «Вот развалятся, как баре, на кроватях, а у меня — пальто под голову и под себя».

     

    Пальто это вскоре украли, о чем ей блаженный сказал: «Вот какие злые люди, пальтушку украли. Но ты не расстраивайся».

     

    Вскоре Ольга нашла на земле деньги, которых как раз хватило на покупку нового пальто.

     

    Однажды, когда блаженный жил у Груздевых, он начал с самого утра петь заупокойные стихиры и пел их почти весь день. Хозяйка слушала, думая, когда же он кончит, и наконец спросила:
    — Что ты все заупокойные стихиры поешь?

     

    Ничего не ответил блаженный, продолжая петь, а через некоторое время, кончив, сказал:
    — Ну, теперь все. Отпето. Опускайте в могилу.

     

    Вскоре приехали из кинешемского Успенского монастыря и сказали, что в монастыре умерла монахиня.

     

    Как‑то еще до начала гонений на Церковь блаженный, проходя мимо Успенского монастыря, сказал:
    — Подушки‑то, подушки какие! Разве это монахини? Всё разлетится. Всё.

     

    В начале 1920‑х годов монастырь был закрыт, а в его зданиях разместилась следственная тюрьма.

     

    Сердце Максима Ивановича не прилеплялось ни к чему земному; деньги он презирал, а если ему их давали, то он потрет их, потрет да и бросит или сунет куда‑нибудь.

     

    Секретарем деревенского комитета бедноты был в то время Василий Петрович Сорокин, ставший впоследствии первым председателем местного колхоза; сын его был трактористом. Оба не любили блаженного и писали на него доносы в ОГПУ, настаивая на его аресте. Зимой 1928 года блаженный был арестован.

     

    В кинешемской тюрьме Максима Ивановича подвергли жестоким мучениям, попеременно держали то в жаре, то в холоде.

     

    Но недолго он здесь пробыл и был переведен в другую тюрьму.

     

    blaj Maxim novomch

    Коллективизация 1920-х годов совпала с новой волной гонений на Церковь.

    «Да ты возьми в карман землю-то и ходи, раз тебе жалко». За этими словами блаженного Максима, обращенными к соседке Груздевых, стоит особая история деревни Вандышки. Крестьяне, жившие в ней, неоднократно судились за землю. То со своим бывшим помещиком Всеволодом Александровичем Пазухиным, чье имя носит городская библиотека, то между собой, то с соседним селом Ищеином. Общественную землю крестьяне частично сдавали в аренду фабричным для возведения построек, а на полученные деньги покупали сельскохозяйственную технику.

     

    В 1927 году в районной газете появилась статья, где крестьян Вандышек критиковали за зажиточную жизнь, обвиняя их в том, что они превратились в коллективного кулака и живут так же, как и до революции. Впоследствии власти провели коллективизацию и организовали в Вандышках и Ищеине колхоз «7 лет смерти Ленина».

     

    Если Вам понравился материал - поддержите нас!
    Прочитано 671 раз

    Купить