Понедельник, 22 Август 2016 22:28

Мученик Максим Румянцев. 1860–1928

Автор 

Ходил Максим Иванович круглый год босиком и в одних и тех же, надетых одна на другую, рубахах.

Подвиг юродства — один из самых трудных христианских подвигов, и в наше время, когда ревнующий о спасении своей души человек выглядит в глазах окружающих почти как юродивый, вряд ли даже возможный. «Романтик», — скажут о нем окружающие, определив его как мало смыслящего в практической жизни человека. И хорошо, если еще не со злом скажут. Куда уж нам до юродивых, не боящихся в гордом мире выглядеть глупыми и терпеть поношения.

 

Мученик Максим родился около 1860 года в деревне Вандышки в семье крестьян Ивана Степановича и Анны Ильиничны Румянцевых. Вандышки, где проживало тогда двенадцать семей, были небольшой зажиточной деревней на Волге у окраины большого промышленного города Кинешмы. После смерти одного из родителей Максим ушел странствовать. Где и как странствовал Максим — неизвестно, но, вернувшись через много лет на родину, он знал многое из церковного богослужения наизусть, хотя оставался неграмотен. Во время странствий он принял подвиг юродства, который не оставил до самой кончины.

 

Вернувшись в родную деревню, Максим Иванович жил то у брата Егора Ивановича и его супруги Елизаветы Григорьевны в баньке, то в благочестивом семействе Андрея Васильевича и его супруги Екатерины Васильевны Груздевых, то у церковного старосты Ивана Ильича Кочёрина, а то и где придется, куда Бог приведет.

 

Ходил Максим Иванович круглый год босиком и в одних и тех же, надетых одна на другую, рубахах. Если кто‑нибудь дарил ему сапоги, то он совал в них бумагу, чтобы неудобно было ходить, а потом все равно кому‑нибудь отдавал. В деревне многие, особенно поначалу, смеялись над ним, и мальчишки, бывало, бросали в него камнями. Но благодушно все это переносил блаженный.

 

К тому времени, когда он поселился в деревне, Господь начал открывать ему Свою волю о людях.

 

Уныние и грусть овладели Андреем Груздевым, когда пришла ему пора идти на войну 1914 года.

 

— Прощай, Ма ксим Иванович, может, не вернусь, — сказал он, подойдя к юродивому.
— До свидания, сладкий барин, — ответил Максим Иванович.

 

Многие чудеса, совершившиеся по молитвам блаженного, видел Андрей, и потому не осталось у него сомнения: вернется живым. И вернулся.

 

Дочь его, Веру, родившуюся в 1911 году, Максим Иванович называл Христовой невестой. «Верно, ты, Вера, замуж не выйдешь», — говорила ей мать. И действительно, она осталась девицей.

 

Младшей дочери Груздевых, Варваре, родившейся в 1919 году, Максим Иванович, когда та была еще девочкой, частенько говаривал:
— Николай, давай закурим. Николай, давай закурим.

 

А то возьмет да вдруг начнет бегать, приговаривая:
— За мной кто‑то бежит. Я спрячусь в сарай. За мной кто‑то бежит. Спрячусь под стол.

 

Объяснилось все уже после смерти Максима Ивановича, когда Варвара вышла замуж за Николая, и муж, когда бывал пьян, преследовал ее, так что она не знала, куда от него укрыться.

 

В октябре 1918 года на Максима Ивановича в первый раз обратила внимание советская власть. Вандышевский комитет бедноты в ответ на запрос о не занимающихся личным трудом писал в Дюпихский волостной совет, что в деревне таких людей нет, «за исключением малоумнова Максима Ивановича Румянцева».

 

Максим Иванович не говорил человеку прямо, а всегда как бы о себе. Пришел как‑то к нему священник Григорий Аверин, и блаженный сказал:
— Вот Максима Ивановича скоро заберут. Скоро заберут — да это ничего. Умрет Максим, и прилетит соловей, но не сядет на могилку и не пропоет.


Через некоторое время отец Григорий был арестован, расстрелян в концлагере и погребен в общей безвестной могиле.

 

Если и говорил блаженный о событиях прямо, то лишь тогда, когда иначе было нельзя.

 

Как‑то сидел Иван Кочёрин со своими друзьями на завалинке. И Максим Иванович тут же. Вдруг посреди разговора Максим Иванович говорит:
— Вот, дымок пошел.

 

Но никто не обратил на это внимания. Максим Иванович через некоторое время настойчивее произнес:
— Дымит. Дымит.

 

Но опять никто на его слова не обратил внимания, и тогда Максим Иванович уже в голос закричал:
— Да пожар же!

 

Тут все вскочили, забежали за дом. И точно — за домом полыхало гумно.

 

blaj Maxim novomch

Единственная чудом сохранившаяся фотография мученика Максима:
босоногий блаженный и летом, и зимой жил где придется, даже в холодной бане.

 

Обмануть Максима Ивановича или скрыть что‑нибудь от него было невозможно. Однажды, когда блаженный жил у Груздевых, хозяйка дома, Екатерина Васильевна, испытывая недостаток в хлебе, взяла у него из мешка, который он хранил на печи, сухарей. «Я немного возьму, не узнает Максим», — решила она.

 

Но Максим Иванович, как вошел в избу, схватился за голову и закричал:
— Заворовали! Заворовали! Житья у вас нет. Заворовали!

 

Пришлось ей все рассказать.

 

Как‑то пришла к Максиму Ивановичу Ольга Добрякова, с нею женщина передала для блаженного сверток. Ольга отдала Максиму Ивановичу два свертка и не стала говорить, какой от кого, посчитав это неважным.

 

Но иначе на это смотрел блаженный.

 

— Это — твое, — сказал он, — а это с тобой передали.
— Прости меня, Максим Иванович, — встрепенулась Ольга.
— Прости, прости, — проговорил блаженный, — хорошо еще, что ты созналась, а то соврут и не сознаются.

 

Ольга никогда не рассказывала блаженному подробностей о своей жизни в общежитии, где у нее не было ни кровати, ни постели, она спала на полу.

 

Максим Иванович сам ей как‑то сказал: «Вот развалятся, как баре, на кроватях, а у меня — пальто под голову и под себя».

 

Пальто это вскоре украли, о чем ей блаженный сказал: «Вот какие злые люди, пальтушку украли. Но ты не расстраивайся».

 

Вскоре Ольга нашла на земле деньги, которых как раз хватило на покупку нового пальто.

 

Однажды, когда блаженный жил у Груздевых, он начал с самого утра петь заупокойные стихиры и пел их почти весь день. Хозяйка слушала, думая, когда же он кончит, и наконец спросила:
— Что ты все заупокойные стихиры поешь?

 

Ничего не ответил блаженный, продолжая петь, а через некоторое время, кончив, сказал:
— Ну, теперь все. Отпето. Опускайте в могилу.

 

Вскоре приехали из кинешемского Успенского монастыря и сказали, что в монастыре умерла монахиня.

 

Как‑то еще до начала гонений на Церковь блаженный, проходя мимо Успенского монастыря, сказал:
— Подушки‑то, подушки какие! Разве это монахини? Всё разлетится. Всё.

 

В начале 1920‑х годов монастырь был закрыт, а в его зданиях разместилась следственная тюрьма.

 

Сердце Максима Ивановича не прилеплялось ни к чему земному; деньги он презирал, а если ему их давали, то он потрет их, потрет да и бросит или сунет куда‑нибудь.

 

Секретарем деревенского комитета бедноты был в то время Василий Петрович Сорокин, ставший впоследствии первым председателем местного колхоза; сын его был трактористом. Оба не любили блаженного и писали на него доносы в ОГПУ, настаивая на его аресте. Зимой 1928 года блаженный был арестован.

 

В кинешемской тюрьме Максима Ивановича подвергли жестоким мучениям, попеременно держали то в жаре, то в холоде.

 

Но недолго он здесь пробыл и был переведен в другую тюрьму.

 

blaj Maxim novomch

Коллективизация 1920-х годов совпала с новой волной гонений на Церковь.

«Да ты возьми в карман землю-то и ходи, раз тебе жалко». За этими словами блаженного Максима, обращенными к соседке Груздевых, стоит особая история деревни Вандышки. Крестьяне, жившие в ней, неоднократно судились за землю. То со своим бывшим помещиком Всеволодом Александровичем Пазухиным, чье имя носит городская библиотека, то между собой, то с соседним селом Ищеином. Общественную землю крестьяне частично сдавали в аренду фабричным для возведения построек, а на полученные деньги покупали сельскохозяйственную технику.

 

В 1927 году в районной газете появилась статья, где крестьян Вандышек критиковали за зажиточную жизнь, обвиняя их в том, что они превратились в коллективного кулака и живут так же, как и до революции. Впоследствии власти провели коллективизацию и организовали в Вандышках и Ищеине колхоз «7 лет смерти Ленина».

 

Если Вам понравился материал - поддержите нас!
Прочитано 557 раз

Купить