Ошибка
  • JUser: :_load: Не удалось загрузить пользователя с ID: 214
Пятница, 06 Июнь 2014 12:18

Христианские измерения войны

Автор 

Бронежилет вместо священнического облачения и камуляжный костюм вместо обычной рясы монаха. Именно таким запомнился сослуживцам в Ираке архимандрит Иоасаф (Перетятько).

Он служил капелланом украинского миротворческого контингента в этой стране. Священник рассказал о тонкостях арабско-славянских взаимоотношений и монашеских буднях на войне. 

 

Скажите, отче, когда Вы четко решили, что отправитесь в Ирак?

— А что мы, монахи, можем решить? Просто сложилось так, что армейские воспитатели не могут брать на себя пастырские функции. А наши украинские солдаты, выросшие в православной среде, впитали уважение к священникам с молоком матери, для них он авторитетнее любого психолога и офицера.

 

В министерстве обороны это прекрасно понимали и потому решили отправить вместе с солдатами капеллана — полкового священника. Требования, конечно, предъявили жесткие: капеллан должен быть не старше тридцати пяти лет, иметь опыт служения в войсках и быть офицером запаса.

 

— И много было людей, которые подходили под такие требования?

— Конечно, нет. Такую кандидатуру найти было очень сложно даже в столице. Поэтому, как только мне предложили отправиться в Ирак, я с радостью подал заявку, и наше министерство с не меньшей радостью ее приняло. В военкомате меня заново призвали на службу, в Церкви благословили, после чего я уже в качестве лейтенанта отправился во Львов, который стал нашим последним перевалочным пунктом по дороге в Ирак.

 

— Чем Вас встретила незнакомая страна? Были яркие впечатления?

— Еще какие! Ирак встретил нас контрастами, в первую очередь — погодными. После львовского холода и дождя со снегом мы попали в неимоверную жару. Жгучее солнце, раскаленный бетон, полное отсутствие растительности, толпы военных и куча бронетехники.

 

Как только мы сошли с самолета, нам сразу же выдали оружие и шлемы. И знаете что? Именно в тот момент я и почувствовал себя дома.

 

— Странное признание. Многие удивились бы священнику, который чувствует себя в армии как дома, да еще и ходит с автоматом…

— Знаете, однажды, отправляясь в конвой, один солдат спросил меня: не зазорно ли мне как священнику носить автомат. Я ответил тогда: «А если мы сейчас попадем в засаду, ты спросишь меня об этом?»

 

Понимаете, живя в мире, мы можем долго размышлять на тему, можно ли священнику брать в руки оружие или нельзя. А в бою каждый ствол на счету. И если бы мне пришлось выбирать — спасать своих солдат от смерти или продолжать играть в пацифиста, то выбор был бы очевиден.

 

— Да, резонно… А что происходило потом?

— По приезду нас сразу направили на базу в Эль-Кут, но там мне практически сразу стало скучно. Хотя там и храм был, но спокойная и размеренная гарнизонная жизнь быстро приелась. Я попытался объясниться с местным командованием — дескать, служить в храме я могу и в Киеве, а сюда я приехал для того, чтобы быть рядом с нашими солдатами. После долгих споров и моих угроз положить на стол погоны, меня наконец-то отправили в специальный батальон под Сувейрой, в лагерь Зулу. Когда начальник гарнизона предупредил меня, чтобы я не покидал вечером помещения, так как ровно в девять вечера лагерь начинают обстреливать моджахеды, я сначала не поверил. Но когда ровно в 21:00 я услышал взрывы за окном, то понял: это мое место.

 

— Почему Вы выбрали именно этот лагерь? Ведь наши бойцы стоят во многих других точках.

— Это место по праву считалось самым опасным — даже заносчивые американские спецназовцы, которые часто заезжали к нам в гарнизон, старались не задерживаться там до наступления темноты. Легче было ехать по ночной дороге, рискуя угодить в засаду, чем оставаться у нас — боевики ни разу не дали нам передышки.

 

К вечеру нас начинали обстреливать, а мы, в свою очередь, пытались огрызаться. Одним словом, шла полноценная жесткая война. Товарищей мы тоже теряли. Их койки оставались стоять нетронутыми — будто они скоро вернутся из конвоя. Возле одной кровати так и остались лежать коробки с игрушками. Их наш солдат купил в городе для своего маленького сынишки…

 

— А как Вас восприняли сами солдаты? Пришелся ли ко двору священник в камуфляже?

— Контакт с бойцами наладился быстро. Когда я принялся устанавливать церковь-палатку, парни раздобыли сварочный аппарат и сами смастерили металлический крест и водрузили его над ней. Этот самодельный крест возвышался над всем гарнизоном, что сперва не понравилось старшим офицерам.

 

— Что это такое? — возмутился полковник. — По нему ведь можно ориентироваться во время стрельбы!

— Так ведь крест-то православный, — спокойно возразил я. — Он и защитит нас от пуль и снарядов.

 

И действительно, как ни старались боевики, на территории гарнизона не погиб ни один боец.

 

— Если так, то где же гибли солдаты? И где были Вы во время их гибели?

 Самая большая опасность поджидала наших миротворцев в конвоях — когда парни сопровождали машины с продовольствием или транспорт. Я твердо решил добиться того, чтобы меня пустили вместе с ними, хотя и был уверен, что командование мне запретит.

 

Каково же было мое удивление, когда начальник гарнизона на мою просьбу отправить меня в конвой ответил: «Вы священник, батюшка, делайте, что считаете нужным!» Вот так я и начал ездить в конвои с нашими бойцами. Но ни разу за все время в конвоях со мной не гибли солдаты. Поэтому когда я садился в бронетранспортер, парни вздыхали с облегчением — если с нами едет батюшка, вернемся невредимыми.

 

— То есть Вы рисковали наравне с солдатами?

— Такой формат общения был необходим мне как священнику — ведь только находясь рядом с солдатами все время, я мог вызвать их доверие и расположить их к себе. Часто солдатам, которые смертельно устают после конвоев и построений, бывает трудно дойти до храма. Поэтому говорить с ними приходилось где придется — на каждом привале и перекуре.

 

перетятько солдат

Контакт со священником очень важен для солдата

 

Однажды в Сувейре, где мы занимались усилением полицейского участка, ко мне подошел один медик.

 

— От чего бежим, батюшка? — спросил он.

— Д а ни от чего, я вообще-то сам сюда прибежал… — улыбнулся я.

— Все мы от чего-то бежим, — ответил мой сослуживец. — У меня вот проблемы в семье…

 

Тогда я и понял, что война — это лакмусовая бумажка. Она обнажает ценности и жизненные ориентиры человека. Ни один из тех, с кем я общался, после поездки в Ирак не хотел жить так, как раньше.

 

— Ни для кого не секрет, что местные жители воспринимают миротворцев как оккупантов. А каким было отношение к украинским солдатам?

— К нам, украинцам, иракцы относились по-особенному. Во-первых, многие из них учились в наших университетах еще при Союзе и прекрасно понимали славянскую речь.

 

Во-вторых, наша ментальность делала свое дело — даже с оружием в руках мы вели себя, как в гостях. Были, конечно, и некрасивые ситуации, когда солдаты пытались обменять у американцев какую-то мелочь на дорогие сувениры и экипировку, считая американцев глупыми. А зря — военные из Штатов оказались нормальными ребятами. В основном это выходцы из глубинки, которые идут на войну, чтобы заработать денег на колледж.

 

— А как же быть с религией? Ведь для иракцев вопрос стоит не столько в политическом, сколько в духовном русле. Как уживались православные солдаты с коренным населением?

— Был у нас случай, когда на заложенном самими боевиками фугасе подорвались несколько местных жителей. Среди раненых был иракский мальчик. И наши медики без чей-либо просьбы взялись лечить паренька, хотя все лекарства предназначались только для солдат, а сами врачи не обязаны выхаживать гражданских.

 

После этого ко мне подбежал медик и попросил у меня крестик.

 

— Тебе зачем? — спросил я у него. — Разве у тебя нет?

— Д а есть, — отвечает он. — У меня его араб попросил.

— Как араб? Зачем? — удивился я.

— А он сказал, что вера людей, которые спасли его сына, попросту не может быть плохой.

 

Да, он не перестал быть мусульманином. Да и не было у нас цели перекрестить всех арабов. Но он стал нас уважать. В этом сила.

 

перетятько люди

К нам, украинцам, иракцы относились по-особенному

 

— Чисто житейский вопрос: как быть с бородой? Ведь по военному уставу ее носить нельзя.

— Интересный вопрос. Дело в том, что моя борода неоднократно помогала нам в переговорах с местными шейхами. Арабы очень религиозны. Они очень любят религиозных людей. Кстати, их нелюбовь к американцам во многом вызвана отсутствием у жителей Штатов четкого религиозного института. И когда парламентеры увидели меня — человека в форме с бородой и крестиками на петлицах (кстати, их тоже вышили арабы), тут же спросили у переводчика, кто я такой. Когда им объяснили, что я священник, они восторженно воскликнули: «Имам!» Я показал им нашу палаточную церковь, после этого они стали по-другому нас воспринимать. Конечно, это не мешало им воевать против нас, но это, как говорится, совсем другая история.

 

— Принято считать, что миротворцы воюют за деньги, в то время как моджахеды сражаются за веру. Была ли эта война священной для арабов?

— Не стоит обманывать себя, рисуя образ благородного араба, который сражается за родину и веру против алчных и злых наемников. Арабы не просто воюют за деньги, но и не видят в этом ничего зазорного. Более того — их не смущало то, что на их фугасах взрываются их же соотечественники. Ничего удивительного здесь нет: ведь если для нас характерно национальное самосознание, то для них — семейное. Это особенности тамошнего менталитета.

 

Как-то раз я спросил у одного араба, не обидно ли ему, что мы приехали на его землю, чтобы поддерживать здесь порядок с оружием в руках. «Ничего страшного, — ответил он. — В свое время мы сделали с этой землей то же самое». Понятие Отечества в нашем понимании им чуждо. Поэтому араб, живущий на юге, без колебаний едет партизанить на север страны — его семья и родственники находятся там в безопасности, и переживать ему не о чем.

 

— Но разве для христианина семья имеет меньшее значение?

— Конечно, нет, просто понятия семьи у нас и у них очень разные. Для примера расскажу об одном случае. В Ираке почти круглый год стоит неимоверная жара — если на броне БТРа разбить яйцо, оно, конечно, не зажарится, но белок цвет поменяет. И вот картина: возле разрушенного взрывом здания в тени сидят трое арабов в белых рубашках. И пока они пьют прохладную воду, крутят четки и неспешно беседуют, две женщины во всем черном на диком солнцепеке дробят ломами бетон, добывая из него арматуру. Это типичная картина для тех мест.

 

— По Вашему мнению, насколько правильно с точки зрения Православия поддерживать порядок в чужой стране силой оружия? 

— Вообще наводить порядок в чужом доме — крайность, и притом не самая лучшая. Но важно другое — как ты себя будешь вести. Большевики разрушали православные храмы и погрузили страну в такой террор, от которого мы не можем опомниться и поныне. Но когда за столетие до этого наши войска входили в Париж, не было разрушено ни одно здание, и ни один памятник Наполеону не был повален. Если ты видишь необходимость в войне — воюй против власти. Но иногда люди забывают об этом и объявляют войну целому народу. Так и происходят мировые войны.

 

Фото из личного архива архимандрита Иоасафа (Перетятько)

 

Если Вам понравился материал - поддержите нас!
Прочитано 1789 раз

Купить