Понедельник, 09 Март 2020 15:28

Пётр Панчук: «Искусство не может изменить мир. Оно для того, чтобы мир не изменил тебя»

Автор 

Четыре истории Народного артиста Украины, который играл старца Зосиму и Тараса Шевченко.

Наше общение с членом редакционного совета журнала «ФОМА в Украине» началось с того, что Петр Панчук признался:

— Я, честно говоря, отказался бы от интервью.

 

В гримерке Национального академического драматического театра имени Ивана Франко повисла неловкая тишина. Петр Фадеевич продолжал:

 

— Я раньше не понимал, как это знаменитости отказываются давать интервью. А теперь понял. Вот, приглашают меня на конференцию по творчеству Тараса Шевченко, а мне идти и что‑то рассказывать там не хочется. За этот месяц я даже не звонил почти никому. От участия в четырех новых спектаклях отказался. Меня приглашают, отвечаю: «Зачем я вам нужен? Ничего интересного я вам не принесу». Зашел в интернет, а там все говорят, говорят, говорят. Вот я себе и сказал: «Петро, ну хоть ты замолчи, чтобы меньше этой говорильни было». И что нового вы от меня узнаете? Все уже сказано. 

 

— Если хотите, мы можем отменить интервью, я Вас понимаю.

— Давайте я Вам лучше одну историю расскажу.

 

Первая история

 

Играю я как-то в спектакле «Кайдашева семья», и в сцене, где мой герой Омелько Кайдаш трет мак возле печи, у меня слов нет вообще. Тут входит баба Палажка, которую играла пожилая артистка. И в этот момент у нее напрочь вылетел из памяти текст. Она зашла и молчит. Ну, у меня же слов нет, я голову опустил и тру мак дальше. Наталия Сумская, которая играла Кайдашиху, видит, что дело плохо, обращается к ней: «Палажка, ну говори уже что‑нибудь». А та ей в ответ: «Ну спрашивай уже что‑нибудь».

 

Вот и я Вам говорю: «Спрашивайте уже что‑нибудь».

 

— У Вас большой актерский опыт: многие великие произведения Шевченко, Нечуя-Левицкого, Достоевского, Котляревского, Шекспира Вы проживали как один из их героев. У нас, читателей, асолютно другое восприятие — мы ведь только читаем книгу, а вы буквально живете жизнью ее героя. Как этот опыт помогает лучше понять автора произведения?

— Ничего я не понял! Я Шевченко не понял! Я не понял ничего и не думаю, что пойму. Потому что особенно‑то и не стараюсь понять. Я человек искусства — мое дело, чтобы у людей возникло сопереживание, а не понимание. Они могут ничего не понимать, и я могу ничего не понимать.

 

Вот когда ты видишь красивую женщину, что ты понимаешь? Однажды в метро смотрю: стоят парень и девушка. Такой красоты я никогда не видел! Настолько она прекрасная! Подошел состав, парень уходит, а девушка заходит в вагон. Я — бегом, сажусь напротив, чтобы рассмотреть эту красоту. Минутку посмотрел, и вижу — нет красоты! Она исчезла! Это та же девушка, но где красота?! Нет! Сидит уже обыкновенная девушка. Вот когда она стояла с ним и между ними пробежала искра, тогда они светились. Вначале я поразился красоте, потом удивился, куда она исчезла, и лишь после начал рассуждать, почему она исчезла. И для меня было бы лучше этого не понимать и сохранить тайну.

 

 


СПРАВКА

Петр Фадеевич Панчук Родился 7 марта 1957 г. в селе Лобачовка на Волыни. В 1984 году окончил Киевский государственный институт театрального искусства им. И. К. Карпенко-Карого.


Украинский актер театра и кино, режиссер. Народный артист Украины, лауреат Национальной премии Украины имени Тараса Шевченко, премии Кабинета Министров Украины имени Леси Украинки, Международной литературной премии имени Николая Гоголя «Триумф», член-корреспондент Национальной академии искусств Украины, член редакционного совета журнала «ФОМА в Украине».

 

Играл в спектаклях «Идиот», «Братья Карамазовы» и «Сон смешного человека» по Ф. Достоевскому, «Мартын Боруля» И. Карпенко-Карого, «Кайдашева семья» И. Нечуя-Левицкого, «Наталка Полтавка» И. Котляревского, «Кавказский меловой круг» Б. Брехта; воплотил образ Тараса Шевченко в спектаклях «Божественное одиночество», «Везде один...» и «Тарас: Слава». С 1984 года служит в Национальном академическом драматическом театре имени Ивана Франко.

 


 

Я в искусстве не пытаюсь ничего понять, потому что это тайна Творца нашего мира. А тайна не предполагает объяснения. И если ее тебе откроют, то она исчезнет. Объясненное искусство исчезает. Ты можешь стоять под звездным небом и смотреть на него. И ничего не думай — просто потому что тут нечего думать! Поэтому и для ребенка, и для взрослого человека смысл не в том, чтобы понять, а в том, чтобы удивиться.

 

— Но удивить можно по‑разному…

— Конечно. Для этого у нас есть видимые средства выражения и невидимые. Видимые — это когда ты слышишь меня, видишь мой жест. А невидимые… Например, когда духовник говорит с тобой, произносит обычные слова, а ты чувствуешь их благодатную силу.

 

Я когда‑то был в Греции со спектаклем и зашел в храм Андрея Первозванного в Патрах, где хранится его глава. Дело было под вечер, храм пустой. Я зашел, а навстречу мне выходит монах, открывает мощи и что‑то мне говорит. Я показываю жестами, что не понимаю его. И он перед этой святой главой стал молиться. Я слов не понимал, но меня сразу слезы прошибли. Вот это невидимое воздействие!

 

— Наверное, такое невидимое воздействие может работать и в обратную сторону — роли влияют на актера? И как тогда быть с отрицательными персонажами? Есть у Вас актерская «техника безопасности»?

— Кто‑то из известных сказал, что в театре должно быть два настоящих чувства — любовь и сострадание. Только они должны быть настоящими, а все остальное надо искусно имитировать. Любовь является божественным чувством, и она будет тебя охранять, когда надо играть, например, ненависть. Просто искусно притворяйся, что ты ненавидишь, а иначе, если ты будешь по‑настоящему ненавидеть, ты попадешь в это пространство нечисти. Мой персонаж что‑то делает, а я этому сопереживаю. Мне жаль этого человека. Вот и вся актерская техника безопасности.

 

Вторая история

 

Расскажу Вам притчу.

 

Жил один поэт. Приехал он в какой‑то город, вышел на площадь и стал читать свои стихи. Собралось много народа его послушать. На второй день он снова читал стихи, но людей пришло меньше. Так продолжалось до тех пор, пока на пятый день не осталось никого. Поэт стоит на площади, читает стихи, а люди проходят мимо, спешат по своим делам. Вдруг к нему подходит мальчик и говорит:

– Я за тобой наблюдаю. Ты читал стихи, когда здесь был весь город. Почему же ты читаешь теперь, когда тебя никого не слушает?

– Когда я начал читать стихи, то думал, что всех людей изменю. Потом понял, что изменю лишь полгорода. Когда увидел, что и полгорода не изменю, я решил: хоть пять человек сделаю лучше! – ответил поэт.

– Ну как, изменил ты пять человек? – спросил мальчик.

– Нет, не изменил, – сказал поэт.

– Так почему же ты читаешь дальше? – удивился мальчик.

– Я читаю для того, чтобы они не изменили меня, – ответил поэт.

 

— Вы несколько лет назад играли в спектакле «Сон смешного человека» по Достоевскому и даже были автором инсценизации этого рассказа. Главный герой в конце там заявляет: «Я видел истину, я иду проповедовать». Созвучно Вам такое стремление персонажа?

— Когда‑то в детстве я однажды понял и очень опечалился тем, что я мир не изменю. Я не знаю, откуда у ребенка в голове возникла такая идея. Я почему‑то думал, что это моя миссия. Потом немного повзрослел, и оказалось, что это невозможно. Вот почему я взялся за «Сон смешного человека». Потому что мысли простого сельского парня и мысли персонажа Достоевского были очень похожими. И я увидел — то, что читаю у Федора Михайловича, нахожу и в себе.

 

 

 

Когда я поступал в театральный институт, мой учитель, Леонид Артемьевич Олейник, меня спросил, зачем мне эта профессия. Я ответил, что хочу людям рассказать о чем‑то важном, но не знаю как, и для этого мне нужно учиться на актера. Но уже в театре я понял, что не должен быть проповедником. Лучше недоговорить, чем объяснить все зрителю. Там, где я становлюсь ясным и понятным, я сам себе неинтересен.

 

Поэтому я уже не утешаюсь тем, что кого‑то изменю. Но я должен готовиться к спектаклю, молиться — чтобы они не изменили меня.

 

— Сложно ли Вам было играть старца Зосиму в «Братьях Карамазовых»? Считается, что одним из его прототипов был преподобный Амвросий Оптинский. То есть, по сути, Вы играли святого.

— Когда‑то одна девочка написала мне: «Ваш старец правдивее многих священников». Я это объяснил для себя юношеской неопытностью, она ведь еще не знала, что театр — это иллюзия.

 

Играть старца Зосиму мне было легко. Потому что я очень хорошо чувствую момент сопереживания тому, кто совершает грех. Когда я сам грешу, то, к сожалению, не чувствую это так остро. Когда мы играли сцену ссоры между отцом и сыном, мне была близка боль старца о том, что между ними нет мира. Кто может быть роднее, чем родители и дети? Отец Зосима в это время молится. И я молился и сопереживал, душа обливалась слезами. Ну почему у них нет мира?

 

Сейчас я иногда смотрю по телевизору передачу «Касается каждого» на телеканале «Интер». Там спорят из‑за каких‑то таких пустяков, за одну межу спорят! Вот точно так же и старец Зосима. Он смотрел на все это, сидел и обливался слезами… Но опять же, тут такая штука… Как человек, в жизни я не всегда могу так сделать, как на сцене. Это как в храме. Стоишь, молишься и чувствуешь, что любишь всех! Ты реально это чувствуешь. Окончилась Литургия, и куда‑то все девается. А если еще кто‑то тебе нагрубит, то здесь уже появляются совсем другие чувства.

 

Чтобы воздушный шар летел, его нужно наполнить воздухом. Так же и с актером. Если ты через молитву не наполнишь душу, то на сцене нечем будет делиться со зрителем.

 

Третья история

 

Идет французская комедия «Скупой». На сцене всё в движении, нельзя стоять на месте. Я — Гарпагон — узнаю, что мой сын влюблен в ту, которую люблю и я. Лежу в горе, через меня переступают. И кто‑то говорит: «Принесли вам деньги». Я срываюсь, с неба падают монеты, и я бегу их ловить. А сапог скользкий, нога едет, и я чувствую хруст, а потом боль. Как раз был конец первого действия. И здесь пошел занавес, в антракте мне приложили лед к ноге. У меня травма, второе действие можно отменять, так тоже бывает. Но я доиграл. После спектакля вызвали скорую, отвезли меня в больницу, там посмотрели — перелом. Наложили гипс, и я пролежал с ним несколько недель. Так что на сцене я и кровь проливал, и кости ломал.

 

— Вы часто играли Тараса Шевченко в разных спектаклях. Наверное, лучше всех в Украине читаете его стихи, еще и внешне на него похожи. Откуда такая тесная связь с Тарасом Григорьевичем и что в нем Вас больше всего привлекает?

— Когда‑то сельскому мальчику Петру Панчуку исполнилось шесть лет, и председатель колхоза подарил ему на день рождения «Кобзарь». С тех пор Шевченко сопровождает меня всю жизнь. Всем говорю, что не я выбрал Шевченко, а он меня. Действительно, за всю историю украинского театра, не знаю, кто бы играл Шевченко столько, сколько я, — в театре Франко, в Черкассах, в Театре русской драмы.

 

У Тараса Григорьевича есть такие строки:

 

А ще до того, як побачу
Малого хлопчика в селі.
Мов одірвалось од гіллі,
Одно-однісіньке під тином
Сидить собі в старій ряднині.
Мені здається, що се я,
Що це ж та молодость моя.

 

Вот как прочитать это стихотворение? Я реализованный актер, сытый, довольный, мне уже 62 года*. И в чем же здесь схожесть со мной? Но в этом‑то и искусство — всегда находить общие болевые точки с тем, кого ты играешь. И желательно найти их побольше. 

 

И вот сельская школа. Я учусь в третьем классе. На улице март, еще лежит снег. Я в школу ходил очень легко одетый, а учительница мне говорит: «Петя, у нас Леня Кушунский лежит в Берестечке в больнице. Пойди, пусть тебя мама оденет, и мы поедем его проведаем». Я был в каком‑то свитерке и говорю маме: «Оденьте меня, потому что сказала Татьяна Федотьевна». А мама отвечает: «Во что же я тебя одену?» — снимает с себя фуфайку и надевает на меня. Я пришел в школу, Татьяна Федотьевна посмотрела на меня и говорит: «Петя, а у тебя что, нет пальто?» Мне так стало стыдно! Даже сейчас плакать хочется. «Як побачу… мені здається, шо се я, шо це ж та молодость моя». И это уже моя мысль, которую написал Шевченко.

 

Бывает и по‑другому. Есть спектакль в Театре русской драмы «Смесь небес и балагана», я там читаю несколько стихов Шевченко. В одном из них такие слова: «Не женися на багатій, бо вижене з хати». Какую внутреннюю работу я должен проделать, чтоб этот текст зазвучал, чтобы это не были пустые слова? Стою за кулисами, скоро мой выход, готовлюсь. Мысленно обращаюсь к своему маленькому сыну: «Серафим, возьми Петю (это маленький я) и маленького Тараса (Шевченко). Пойдите, сядьте в зал, я сейчас выйду и что‑то вам скажу». И вот я представляю, как они садятся. А перед моим выходом там читают стихи о женской красоте, они это тоже смотрят и верят. И я понимаю, какая сложная передо мной стоит задача — сейчас я должен выйти и разрушить их идеал, сказать этим родным детям, что в жизни все по‑другому, предостеречь их: «Не женися на багатій, бо вижене з хати. Не женися на убогій, бо не будеш спати…» А перед самим выходом я молюсь об упокоении раба Божьего Тарасия.

 

 

 

— Какие еще роли для Вас особенно дороги? Что нужно сделать актеру, чтобы его игра на сцене принесла и удовольствие, и пользу зрителям?

— Есть спектакли, а есть Спектакли (с большой буквы), играя в которых, ты осознаешь свое высшее предназначение. Меня когда‑то спрашивали: «Вы служите в театре?» Я ответил: «Нет, я не служу, но хотел бы служить». И есть несколько спектаклей, где я действительно служил. Это «Братья Карамазовы» (режиссер Юрий Одинокий), «Идиот» (режиссер Андрей Жолдак), «Сон смешного человека» (режиссер Максим Голенко), «Демиург» (Олег Липцын), «Везде один» (режиссер Михаил Резникович). Я повторюсь, что есть видимое влияния на зрителя, а есть невидимое. И чтобы повлиять невидимо, надо готовить к этому свою душу. Через молчание и молитву.

 

Бывает, ты с утра готовишься, читаешь молитвы, сердце холодное, но ты опытно знаешь, что случится за 15 минут до спектакля: в душе пусто, ты слышишь, как приходят и шумят в зале зрители, но внутри ты уже готов, перечитав уже все возможные молитвы и даже молитву о даровании молитвы. И тогда наугад открываешь «Кобзарь», и первая попавшаяся фраза пробивает твое сердце, и ты уже ранен, идет наполнение. Теперь главное не расплескать его, не потерять, не заговорить, а уединиться и сохранить. А уже дальше будет контакт со зрителем, и по ходу спектакля ты отдаешь то, что приобрел. И после осознаёшь, что ты недаром столько времени не сходил со сцены. Вот тогда возникает внутренняя радость от того, что твоя работа нужна.

 

Четвертая история

 

Этой весной меня несколько раз приглашали выступить в разных школах, и я всегда просил, чтобы приводили детей старших классов, с которыми можно более-менее серьезно говорить. И вот в одной из школ в пригороде Киева на встречу со мной собралось около 200… шестиклассников!

 

Деваться некуда. Я выхожу на сцену и для начала пытаюсь добиться тишины. Смотрю в зал — ноль внимания. Одни играются с телефонами, другие разговаривают, никому до меня нет дела. Начинаю говорить: «Мои хорошие, давайте так, кому будет неинтересно, те себе спокойно выйдут. На улице май месяц, зелень, солнышко… Договорились?» Договорились. Пробую уже начать свой монолог. Наверное, им интересно то, что я был с гастролями и в Америке, и в Африке, и в разных странах Европы. Но нет. Гул продолжается дальше. Тогда, думаю, расскажу им про себя «малого хлопчика в селі». Две минуты меня послушали. Да, плохи твои дела, Петр Фадеевич. Пробую еще что‑то рассказать, но шум не прекращается.

 

Тут уже учителям стало неудобно, они начали бегать по рядам, чтобы угомонить школьников. Я говорю им: «Не нужно этого делать, здесь же не армия и не колония. Кто хочет — пусть слушает, кто не хочет — пускай себе идет». Но никто не уходит, каждый продолжает заниматься своим делом.

 

Начинаю я читать Шевченко и вдруг думаю: «Петр Фадеевич, зачем ты здесь? Тебя никто не слышит». Я прекращаю читать. Молча подхожу к стулу и надеваю пиджак, который на нем висел. Вижу — затихли. Собираю свои бумаги, выхожу на авансцену, говорю: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа», — и крещу зал. Обращаюсь к своему администратору: «Если вы какие‑то деньги взяли за выступление, верните обратно». Учителя растерялись, говорят: «Детки, давайте попросим артиста». Начали аплодировать, и я под эти аплодисменты вышел из школы, сел в маршрутку и вернулся домой. И думаю, что вот это мое выступление, которое длилось минут шесть, они запомнят на всю жизнь.

 

В тот день я понял, что словам уже не верят, их не слышат и даже не хотят услышать. Поэтому‑то я и решил, что надо замолчать. И была б моя воля, я бы всех призвал к молчанию. Ни слова. Пусть говорят дела.

 

Фото Юрия Томанюка

 

* 7 марта 2020 г. исполнилось 63.

 

Чтобы услышать Небо, нужно помолчать

 

Если Вам понравился материал - поддержите нас!
Прочитано 1424 раз

Соцсети