Пятница, 08 Февраль 2019 16:41

Скорый поезд… в монашество

Автор 

В 1993 году известная советская актриса Ольга Гобзева приняла иноческий постриг. У многих коллег и поклонников ее таланта этот шаг вызвал удивление.

ФОМА

 

Но сегодня матушка Ольга говорит, что такой шаг — это естественный итог всей ее предыдущей жизни и ничего неожиданного в этом нет.

 

 

 

 

 

 


СПРАВКА

Монахиня Ольга (Гобзева) родилась в 1943 году. Окончила ВГИК (1966 год, мастерская Б. А. Бабочкина). В 1966–1990 годах — актриса Театра-студии киноактера. В кино начала сниматься еще студенткой: в 1962 году сыграла главную роль в криминальной драме Андрея Смирнова и Бориса Яшина «Эй, кто‑нибудь!» по мотивам одноименной новеллы Уильяма Сарояна. На счету Ольги Гобзевой более тридцати киноролей. Среди самых заметных ее работ — роли в лирической драме Петра Тодоровского «Фокусник», сатирической комедии Виктора Титова «Ехали в трамвае Ильф и Петров», экранизации Тургенева «Гамлет Щигровского уезда» режиссера Валерия Рубинчика, экранизации Достоевского «Мальчики» (режиссеры Ренита и Юрий Григорьевы). Последний раз снялась в кино в 1992 году, сыграв роль монахини в фильме Артура Войтецкого «Господи, прости нас грешных» вместе с Богданом Ступкой.

 

В 1993 году приняла иноческий постриг в Свято-Введенском монастыре города Иваново.

 

Вела уроки этики и этикета в гимназии и воскресной школе, читала курс «Духовная классическая поэзия». Несла послушание при Отделе по церковной благотворительности и социальному служению, где основной ее заботой были одинокие старики, ветераны кино и театра, инвалиды.

 

С лета 2016 года до 2017-го исполняла обязанности игуменьи Алапаевского Свято-Елисаветинского женского монастыря.


 

«Моя вера родилась раньше меня»

 

— С такими понятиями, как Православие, молитва, я была знакома еще в детстве. Мои родители Фрол Акимович и Ксения Ивановна происходили из крестьян, жили в селе, но в 1925 году переехали в город. Папа с мамой были глубоко верующими людьми, в папином роду был церковный староста, а по маминой линии — две монахини, сестры моей бабушки. Я часто видела, как папа подолгу молится, кладет поклоны. Но сама я в то время не была церковным человеком. При этом родители никогда не принуждали меня верить. Более того, были времена, когда мои родители веру скрывали, хотя все, конечно, знали, что они православные: лампадка перед образами в доме никогда не гасла.

 

Моя вера родилась раньше меня, она всегда была и, Бог даст, будет в моем сыне, во внуках.

 

— А что привело Вас в храм?

— Наверное, главные перемены произошли во мне, когда я узнала, что стану матерью. Все стало на свои места: я поняла, что без стремления к Богу, без молитвы такое важное дело, как материнство, просто немыслимо. Это время было, вероятно, самым насыщенным, самым незабываемым — я помню почти каждый день. Помню, как читала Евангелие в больнице, когда ждала ребенка: я воспринимала его совершенно иначе — каждая буква, каждое слово врезалось в меня. Это были уже 1970‑е годы — время воцерковления.

 

Именно тогда я отказалась от работы. Вплоть до того момента, пока сын Святослав не пошел в школу, я не снималась и лишь изредка, чтобы поддерживать семейный бюджет, озвучивала картины, что мне очень, кстати, нравилось. А когда мой сын подрос, мы вместе стали ходить в храм.

 

— Сейчас многие пытаются совмещать самореализацию с воспитанием детей. Что же Вас заставило отказаться от карьеры?

— Я подумала, что как актрису меня могут помнить и потом могут быстро забыть, а вот то, какой я была матерью, мой сын никогда не забудет, и я перед ним и перед Богом буду в ответе.

 

 

 

Ольга Гобзева с Валентиной Теличкиной.
Кадр из фильма «Портрет жены художника» по мотивам рассказа Юрия Нагибина «Берендеев лес» (режиссер Александр Панкратов). 1981 г. 

 

— А как Вы обрели своего духовника?

— Это случилось в начале 1970‑х годов. Такой был промозглый ноябрьский день, на душе было тяжело. С мужем не складывалось, и я чувствовала, что жизнь идет совсем не так, как я предполагала.

 

И вот в таком состоянии печали и раздумий меня как будто ветром занесло в первый встретившийся храм. Он оказался действующим. Я туда зашла без всякого намерения. И увидела посреди храма священника. Подошла (уже не помню как), а он мне вдруг очень строго и определенно сказал: «Женщина в мужской одежде ходить не должна, особенно в храм» (я была в курточке и брюках).

 

Знаете, отец Георгий меня поразил своей простотою, но простотою какой‑то необычайной, пронизанной необыкновенным благородством. Он говорил очень просто. Я впервые поняла, что такое проповедь, услышав отца Георгия. У нас много хороших священников, но проповеди отца Георгия — особенные, они открывают что‑то, дают ощущение горнего мира, и все это в очень тихих, простых словах.

 

Я постоянно чувствую его молитвы и поддержку. Об этом говорить трудно, потому что это чрезвычайно глубокое, очень личное отношение. Но то, что отец Георгий пастырь действительно высоких духовных дарований, — не только мое мнение, это мнение, по‑моему, многих людей.

 

Но важно сказать, что и помимо отца Георгия я узнала многих по‑настоящему выдающихся пастырей. Это и владыка Сергий (Фомин), которого я уже много лет знаю. Он тоже чрезвычайно прост в обращении, в словах, а это особый дар духовный. На самом деле я никогда специально не искала таких встреч, но на моем пути попадались необыкновенные люди. Например, совершенно удивительный владыка — митрополит Питирим (Нечаев), в его воскресной школе я преподавала. Бывало, когда он проходил, совсем маленькие дети кричали: «Ангелы, ангелы за владыкой ходят!» Или отец Василий (Вахромеев). Я прекрасно помню, как еще в середине 1980‑х он выходил на амвон, становился на колени и молился. И люди там рыдали.

 

— Были ли какие‑то книги, которые Вас особенно вдохновляли?

— Еще в молодости я прочла Симеона Нового Богослова. Я тогда еще была актрисой, но его книгами была ошеломлена: Боже мой! И это написано словами — то, что, как мне казалось, словами описать нельзя!

 

Или «Откровенные рассказы странника…», о которых много всякого говорили и говорят… Я их прочитала очень давно, еще в молодости.

 

— Неужели такую литературу тогда было легко достать?

— Конечно. Можно было пойти в Государственную библиотеку и найти. Кто ищет — тот находит.

 

— В 1990‑е годы люди ринулись креститься, и это еще понятно, но Вы же приняли постриг…

— Приход в монашество был, конечно, некоторым образом неожиданным и для меня самой, и для моего окружения, и для близких людей. По словам духовника, в монастырь Господь приводит за руку, и другого пути нет. И действительно, получилось так.

 

На конференции, посвященной тюремной миссии, я встретила батюшку и матушку из Ивановского Свято-Введенского женского монастыря, они пригласили меня поговеть в обитель — это был канун Великого поста. Когда я гостила в монастыре, приехал владыка Амвросий (Щуров). Это удивительный человек — как будто из другого времени, из XIX века. Прибыв в монастырь, он вошел в приемную, где я стояла вместе с другими — в основном там были послушницы, подошел ко мне, надел на меня платочек, подвязанный под брови, с подворотом, и дал четки. Вероятно, этому предшествовали какие‑то разговоры, и владыка наверняка знал обо мне, но в моих глазах все происходящее было похоже на сказку. Это произошло в среду первой недели поста, а уже в воскресенье, в праздник Торжества Православия, мне принесли пакет с монашеской одеждой и поставили меня рядом с другой послушницей, Валей. Владыка в тот же день совершил над нами постриг. Тогда свершилось во мне что‑то чудесное: ощущение полного умирания и воскрешения. Это слишком откровенные слова, но так оно и было.

 

— Вы чувствуете, что не ошиблись, увидев в монашестве свое призвание?

— Это было внутреннее решение, а точнее, согласие с тем, что происходило. Словно я села в скорый поезд, конечная остановка которого — монашество. И он не останавливается ни на каких промежуточных станциях, он скорый. Монашество, если в нем твое призвание, — это что‑то неотвратимое. Оно приближается к тебе, но если ты не выстрадал до или после, то ничего не выйдет. Оказалось, надо иссушить свое сердце от слез до самой капельки…

 

 

 Ольга Гобзева с сыном Святославом. 1977 г.

 

— А как отреагировал на Ваш постриг сын?

— Он обрадовался, даже сказал что‑то вроде: «Классная мама!», увидев меня в подряснике. Ему было тогда семнадцать лет. У нас прекрасные отношения, и всегда были прекрасные. Сейчас он женат, растит дочку.

 

— Мне приходилось слышать, что для мужчин монашество все‑таки намного более естественно, чем для женщин. Они — хранительницы очага и на это настроены. Что Вы думаете по этому поводу?

— Я этого не ощущаю. Монашество является ангельским состоянием — ни мужеским, ни женским. Это совсем другое… Нет ни женского, ни мужского монашества, есть состояние души, которое совсем по‑другому созидает все вокруг.

 

Например, в центре города стоит монастырь, среди машин, шума и копоти… А я зашла внутрь и подумала, что я в раю. Там создана совершенно особая атмосфера: ни одна женская бережная рука не создала бы такого уюта, какой создала рука монаха.

 

А вообще, наверное, понять до конца, что такое монах, может только монах.

 

«Не надо бояться, когда тебя гонят»

 

— Как бывшие коллеги приняли Ваш постриг?

— Когда я только стала инокиней, мои сверстники-артисты сказали: «Это ее новая роль». Даже многие люди из церковной среды вознегодовали на меня: как, из артисток?! Может быть, и я совершала какие‑то неправильные поступки… Как бы то ни было, в искренность этого шага просто не поверили, он их, видимо, просто раздражал. Лишь духовник не только никак не осуждал, но и поддерживал меня. И еще владыка Сергий. В 1994 году, когда он меня пригласил в Отдел по благотворительности и социальному служению, я, стесняясь и заикаясь, сказала, что я в прошлом актриса, а он ответил: «Матушка! Это прекрасно! Это духовная профессия».

 

Я очень рада этому периоду испытаний. Хотя даже когда сейчас вспоминаю, мурашки бегут по спине — это было страшно! Но как я благодарна, что это со мной произошло.

 

И вообще не надо бояться, когда тебя гонят. Это трудно пережить, но это нужно пережить. Иначе какой ты монах? Иначе какой ты священник, если ты это не выстрадал, если из тебя по капельке вся кровь дурная не вышла и ты не просил: «Господи, наполни меня, наполни меня, пустого, заново»? Так что те скорби, которые я претерпела в начала иноческого пути, — это мое богатство.

 

— А как вообще в кругу Ваших коллег по актерскому цеху относились к вере?

— Среди актеров очень много верующих, иной раз даже неосознанно верующих, потому что главное качество актеров — «быть как дети». Это даже специально преподается в театральных вузах. Такое непосредственное, детское восприятие мира очень близко к христианскому мироощущению. Актеры — совершенно замечательный народ. Среди режиссеров могут быть и атеисты, потому что в их среде нередко встречается некая гордость ума, а ее с верой трудновато соединить.

 

Тогда многие сопереживали мне, например Ренита Андреевна и Юрий Валентинович Григорьевы — мои друзья, глубоко верующие люди. Оба, кстати, кинорежиссеры, но вот их упрекать в гордыне язык не повернется. Мы с ними познакомились в конце 1980‑х на съемках фильма «Мальчики» по роману Достоевского «Братья Карамазовы». У них был очень интересный духовный отец, который сам был духовным чадом оптинского старца Нектария и даже принял его имя в схиме. Это иеросхимонах Нектарий (Овчинников). Ренита даже сняла о нем документальный фильм «Отче».

 

— Это единственные люди искусства, которые разделяли Ваши убеждения?

— Нет, далеко не единственные. Вообще, в советское время об этом не принято было говорить. Но по духу, я уверена, были верующими мои партнеры Олег Борисов, Николай Мордвинов. Меня окружали многие верующие и совестливые люди.

 

— Почему не принято было говорить о вере?

— Это ведь самые глубины человеческой души. Вспомните Пушкина: он тщательно скрывал свою веру от грубости окружающего мира. А сейчас модно об этом рассказывать, но, может быть, потому, что вера часто становится поверхностной. Я же тогда просто догадывалась по каким‑то деталям, кто верующий человек. Например, Анатолий Ромашин мне как‑то рассказывал, что они с Никитой Михалковым, тогда еще молодые, ехали в поезде, и с ними ехал священник. Он поведал о своем деревенском приходе, о том, что там почти нет прихожан. Никита как бы между прочим узнал у него адрес, сказав, что, возможно, заедет. А сам на ближайшей станции отослал весь свой гонорар по этому адресу.

 

Или режиссер Артур Войтецкий — может, он и не был церковным человеком, но верующим был точно. Чего стоят названия его картин, снятых по мотивам Чехова: «Господи, прости нас грешных», «Архиерей».

 

 

Рождество. Детские вечера воскресной школы владыки Питирима. 1996 г.

 

Времена и перемены

 

— Вы начали свое монашеское служение в 1990‑е годы. Какие у Вас воспоминания о том времени?

— В начале 1990‑х годов появилась какая‑то агрессия в людях. Ходить по городу в монашеской одежде было еще очень непросто — реагировали крайне остро. В меня плевали, однажды даже пытались выкинуть из машины на ходу, хотя можно подумать: ну кому я была нужна?! Один мужчина на улице в 1993 году нацелился сбить меня плечом, но я тихонечко уклонилась. Было тяжело.

 

Я тогда спросила: можно я надену, как многие матушки, светскую одежду? Ну надень — был ответ. Но когда я надела платочек, то поняла, что я не могу так: у меня нет защиты. Апостольник — это же покров, почти Покров Божьей Матери. Он ведь и пошит и сделан наподобие покрова, который носили Богородица, жены-мироносицы, следовавшие за Христом. Как же его снять?

 

— Теперь у народа другое отношение к Церкви?

— Не знаю. Мне все же кажется, что у нас мало действительно верующих людей. Не произошло воцерковления, потому что даже ходить в церковь, оказывается, еще не значит воцерковиться. Ведь можно бывать каждое воскресенье на Литургии, но продолжать не любить ближнего. Я получаю много вопросов. Какая иногда ругань бывает от православных людей! Даже само слово «православный» — его истрепали.

 

— Разве сейчас не самое благодатное для Церкви время? Все можно, все открыто…

— Церковь все‑таки живет по своим законам. Например, известно, что иерархи, прожившие большую часть своей зрелой, так скажем, творческой жизни в лагерях, никогда не говорят плохо об этом страшном периоде. Наоборот, очень многие духовно зрелые и сильные люди вспоминали, что это был такой их необычайный духовный взлет.

 

А свобода может стать «ловушкой для Золушки». Церковь должна жить своей жизнью, очень аскетичной, очень сосредоточенной, и свои задачи она должна выполнять очень тщательно, ответственно. Надо служить Церкви всем своим существом.

 

Должна быть всегда готовность бороться с грехом, который в тебе гнездится и готов выскочить каким угодно боком, подбить на какую угодно провокацию. Вот здесь трагедия, вот здесь ристалище. Что беспокоиться о Церкви, если сам Христос — ее глава? Церковь должна продолжать свой путь, который ей указал Христос. Наверное, она должна каждую победу, даже маленькую чуточку победы выстрадать. Никогда ничего не бывает бесплатно, на блюдечке, ни в какие времена.

 

— Сдвинулось что‑то в лучшую сторону?

— Наше время по‑своему совершенно замечательное. Есть возможность открыто говорить об очень глубоких вещах. Конечно, не факт, что эти слова всегда будут глубоко восприняты, но слово никогда не пропадает втуне.

 

Да, многое меняется. Меня, например, очень радует, что появились и с успехом проходят православные кинофестивали. Снимаются глубокие христианские фильмы, в которых авторы пытаются найти ответы на животрепещущие вопросы бытия. Ведь раньше о таком и подумать не могли.

 

Есть герои в кино, есть герои в жизни, положившие душу свою за Православную веру. И это, например, показал своей смертью священник Даниил Сысоев. Он знал, на что идет, и пострадал, но это не поражение.

 

Так что Церковь жива, она такая же, какой и была сначала.

 

ФОМА

  

Если Вам понравился материал - поддержите нас!
Прочитано 2555 раз

Соцсети