Пятница, 06 Сентябрь 2019 15:30

Вертикальное нашествие варваров

Автор 
Вертикальное нашествие варваров regnum.ru

Они живут рядом с нами, не задают вопросов… и за ними — будущее.

Рекламный фургон торговцев энергетическими напитками в разгар учебного дня стоял возле главного корпуса одного из киевских университетов. Огромная банка на крыше автомобиля, словно ракета, целилась в окна вуза. Фургон был набит банками поменьше, которые бойкие девушки раздавали из него направо и налево подбегающим отовсюду студентам. Останавливались даже маршрутные такси, и кондукторы спешили выхватить заветный напиток для себя и водителя…

 

Праздник идеального потребления в студенческом городке состоялся ровно за полчаса до нашей встречи с кандидатом экономических наук, доцентом экономического факультета Киевского национального университета имени Тараса Шевченко, членом Совета Киевского религиозно-философского общества Ильей Назаровым. Он рассказал о том, как взятка запускает цепную реакцию греха, почему нынешний бизнес живет не по заповедям и чем опасна эпоха недоверия.

 

Дикари в университете

 

— Илья Владиславович, у Вас есть реальная возможность заглянуть в будущее — на Ваших глазах формируется элита страны, ее лицо. Студенты-экономисты, которые сейчас сидят в аудиториях, через десять-двадцать лет будут представлять наше общество. Каким оно будет, во что верят и к чему стремятся современные студенты?

— В этом году исполняется 30 лет моего преподавания на экономическом факультете, и за эти годы, конечно, аудитория очень изменилась. Я бы сказал, она стала прагматичной, студентов интересуют в основном приземленные вопросы, какие‑то технологические моменты. Для меня это проблема, потому что у них тактика превалирует над стратегией. А я всегда исхожу из того, что за деревьями всегда нужно видеть лес. Надо понимать, как многозвенная последовательность тактических шагов согласуется с глобальной целью, общей идеей, макроэкономическими показателями. Но их больше беспокоят мелкие интересы и сиюминутные выгоды. Жизнь по принципу «лучше синица в руке, чем журавль в небе». А это ведет к тому, что совокупность действий этих людей, безоглядно стремящихся поймать свою синицу, плодит хаос на уровне всего общественного хозяйства и приводит, в конце концов, к тому, что ни один человек эту синицу поймать не сможет.

 

— Значит, романтики среди студентов закончились?

— То, что романтиков уже нет, это константа. Я даже не по этому поводу лью слезы, у меня другая боль. Я все время пытаюсь сказать студентам, что для того чтобы успешно выстроить какую‑то экономическую политику государства, нужно видеть дальше собственного носа и действовать выше собственного интереса.

 

Мы живем в мире, где очень уценен интеллект. У нас это началось с 1990‑х годов. Когда мне было 25 лет, я видел, как менялись приоритеты людей во время перестройки. Началась эра толстых журналов, когда все стали читать Ахматову, Платонова, Пастернака. Все друг с другом делились прочитанным, клеймили колхозы, сталинскую коллективизацию, и казалось, что с этого момента начнется возрождение. Мы надеялись, что экономические науки, которые были под пятой марксизма, теперь будут углубляться и обогащаться. Но прошли годы, и уровень мышления не поднялся, а даже опустился еще ниже.

 

Когда мы учились — какая карьера была возможна? Кандидат наук — доктор — профессор, если повезет — академик. Но в 1990‑е годы, когда профессор не получал зарплату по три месяца, в приватном бизнесе можно было заработать большие деньги. Возникла такая ситуация, что некоторые студенты ездили на иномарках, а профессор приезжал на автобусе. Он для них был неудачником. И нынешние студенты говорят: если бы мне было 20 лет в начале 1990‑х годов, то я был бы уже миллионером.

 

Вот такая у них иллюзия. Они молодые, не ходят по кладбищам и не видят, сколько там стоит дорогих памятников с надписями «трагически погиб». Когда в 90‑е годы бизнес был без тормозов, очень многие до финиша не дошли. Но остальные поняли, что интеллект — это не то, что поможет им в этой игре победить, достичь успеха в этих изменившихся правилах. Открылись новые возможности, которые не предполагали никакого интеллектуального усилия, более того, превращали его в ненужную трату времени.

 

Сейчас у нас учатся студенты намного слабее, чем те, которые были 20 лет назад. Мы вынуждены брать всех, кто хоть более-менее соответствует требованиям вуза, чтобы самим не потерять рабочие места. Они мало что хотят, для них учеба здесь лишь способ легализоваться и для визитной карточки получить какую‑то корочку. Они и мало что могут, по большому счету.

 

 

Илья Владиславович Назаров на лекции

 

— В чем же корень проблем современной молодежи?

— Есть такое понятие «вертикальное нашествие варваров». Мы привыкли, что варвары приходят откуда‑то с окраины, как гунны или германцы в Римскую империю, и начинают рушить устои. А бывает такая ситуация, когда ломается социальная структура общества и те люди, которые были внизу общественной пирамиды, выходят наверх, получают полную свободу действий, и оказывается, что ни моральных, ни интеллектуальных тормозов у них нет. И тогда общий уровень качества принятия решений и вообще вектор общественного развития начинает меняться.

 

В школу и в институт мы тоже берем дикаря, такого же, какими мы были сами, и потом, начиная с первого класса и заканчивая вторым курсом магистратуры, в человека начинает впечатываться социальная память. К нам они приходят с одними эмоциями — им хочется удовольствий, денег, славы. А мы пытаемся заставить их мыслить, и постепенно некоторые входят во вкус, начинают задавать сложные теоретические вопросы, искать на них ответы. Тот, кто дорастает до этого уровня, становится успешным. Фактически для этого и существует университет.

 

— Насколько удачно он сейчас с этим нашествием варваров справляется?

— Не справляется. Очень часто социальному хаосу предшествует культурный, интеллектуальный и духовный конфликт поколений. Варвары — это твои дети. Их вертикальное нашествие означает, что тебе не удалось выстроить коммуникативный мост, по которому они должны были перенять опыт предыдущих поколений. Если они все это умножат на минус единицу, может возникнуть такой разрыв, в котором опять станет возможен 1917 год. Ведь революция — это всегда конфликт поколений. Сколько в революции интеллектуального шлейфа? Тебя не устраивает действительность, но что ты можешь предложить?

 

Некоторые считают, что «вертикальное нашествие варваров» — это плохо, и мы не можем их окультурить, но так уже было много раз. Римскую империю, например, сломали германские народы и создали свои государства. Но христианские монастыри никуда не исчезли. Они остались с этими варварами, вступили в долгую работу и их окультурили. В итоге возникли европейские народы, которые приняли христианство.

 

Но знаете, почему я не могу такой оптимизм разделить относительно современного поколения? Потому что есть разные варвары. И не все восприимчивы к тому, чтобы, разрушив предыдущее здание, потом все‑таки увидев, что наступивший хаос есть зло, вернуться в культурное русло. История знает много примеров такого возвращения. Так было во времена Карла Великого, который собрал по кирпичикам то, что разрушили его прадеды и создал Священную Римскую империю. Так произошло при большевиках, которые переосмыслили в итоге опыт царского периода. Почему так происходило? Потому что лидеры понимали, что варварский этап революции закончен, и чтобы общество продолжало жить, нужно снова восстановить определенную систему табу и культурную иерархию. Должны заработать социальные лифты, в которых будут действовать жесткие фильтры разного рода. Если они не будут восстановлены, такое общество погибнет

 

К 1941 году культура в СССР была на уровне полураспада, потому что Церковь не вернулась в ее лоно как формирующий фактор. Сталин попытался в конце войны ограничить гонения, но, к сожалению, это не было продолжено Хрущевым и Брежневым. Между культурой и Церковью оставался непроходимый барьер, и человек, который учился в советском вузе, должен был на четвертом курсе сдавать экзамен по научному атеизму и тем самым отречься от Бога. Если он этого не делал, то не получал диплом. Очень большую надежду внушали перестройка и та демократия, которая забрезжила после нее, но, к сожалению, в отношениях между культурой и Церковью ничего не изменилось. Вот и имеем сегодня прогрессирующее одичание. 

 

Адам Смит или Максим Исповедник?

 

— Но ведь члены Церкви все равно живут в обществе и могут на него влиять. Вот Вы, например, можете на своих лекциях рассказать студентам о христианском измерении экономических понятий? 

— Я пытаюсь об этом говорить и с определенного этапа, как ученый, стал писать преимущественно на тему понимания истории хозяйства и экономической мысли с точки зрения христианских догматов. На многих конференциях пытаюсь об этом говорить. Но здесь есть конфликт на фундаментальном уровне. Наша экономическая наука сформировалась в эпоху Просвещения на основе философии деизма1, и ее основа изначально была антихристианской. Эту основу попытался оспорить в свое время священник Сергий Булгаков в своей «Философии хозяйства», но его видение не прижилось.

 

Принято говорить о том, что есть аморальный и лишенный религиозного чувства «экономический человек», который готов на все. Но есть и «невидимая рука рынка», которая заставляет реализовать его эгоистический интерес таким образом, чтобы не мешать интересам других. Этого доказать нельзя — это область веры. Например, веры в то, что этот человек не устроит нам Освенцим, исходя из своих экономических интересов.

 

 

Такая парадигма полностью противоположна христианскому пониманию человека и общества. Экономический человек не нуждается в спасении, его единственное стремление в том, чтобы выручка превысила затраты. Кстати, мои студенты живут именно в этой парадигме — успех любой ценой. Улица возле нашего корпуса заставлена машинами моих студентов, а я им пытаюсь объяснить, что нужно мыслить и видеть дальше собственного носа.

 

Каждый церковный праздник я стараюсь поздравить студентов и объяснить им его смысл. И когда я это делаю, всегда привожу триаду: творение, падение, спасение. Хочу этим донести до них мысль, что мир, в котором мы живем, аномален. И человек, который живет в этом мире, это усеченный человек, он в какой‑то мере недочеловек. Он унижен смертью. Заработал ты два миллиона или заработал десять миллионов — это проблему не решает. Я пытаюсь привить студентам христианское понимание того, что Бог не таким человека задумал. У них есть твердое убеждение, что смерть — это факт, а я хочу трансформировать его в то, что это не факт, а проблема. Факт — это то, с чем надо смириться, а проблема — это то, что нужно решать. И привести их мысли, что если у тебя нет ресурсов, чтобы решить эту проблему смертности и ограниченности человеческого бытия, то ее может решить Бог. Мы живем в мире, где Бог воплотился, и любой праздник связан с пришествием в мир Спасителя.

 

Основной принцип жизни в обществе потребления удачно выражен в украинской пословице: «Вип’ємо, куме, тут, бо на тім світі не дадуть». Иными словами, пока ты есть, оттянись со вкусом. А я использую любой повод для того, чтобы сказать студентам, что на самом деле не смерть — норма, а жизнь. И притом, жизнь вечная.

 

Это трудно донести, всегда есть опасность метания бисера. Потому что реакция может быть самой разной. И сами студенты боятся признаться, что они христиане. Хотя бывает, что потом подходят ко мне на переменке по одному. Из аудитории в сто человек один-два подходят, и то не каждый год. Но ради них это нужно говорить.

 

— Университеты возникли в лоне христианской культуры, они родом из Церкви, а сейчас в вузах нашей страны есть ли ей место?

— Формально, насколько я знаю, в нашем уставе записано, что в университете не может быть никаких религиозных организаций. А реально, я думаю, что это зависит от преподавателей и администрации. Нам на экономическом факультете по доброй воле ректора, нашего декана и ректора Киевской духовной академии митрополита Антония2 в 2011 году удалось провести грандиозную конференцию, посвященную юбилею о. Сергия Булгакова. К нам приехали ученые из разных стран, были даже гости из Оксфорда, работали один день у нас, второй — в Лавре. Это было важно потому, что светские ученые увидели, что в Церкви тоже есть грамотные люди, умные и образованные священники.

 

— А возможна ли в принципе альтернативная экономическая концепция, основанная на православной традиции?

— Христианская парадигма может предложить другое видение экономического человека. Его жизнь нельзя сводить только к удовлетворению физиологических потребностей, которое человек пытается максимизировать через увеличение финансового результата. Чем больше у тебя денег, тем больше ты эти потребности можешь удовлетворить.

 

Но, по преподобному Максиму Исповеднику, в основе всего лежит духовная связь человека с Богом, которая живит душу, а душа оживотворяет тело. Поэтому пост и молитва не меньше значат в жизни человека, чем удовлетворение физиологических потребностей. В краткой формуле это можно выразить словами «не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф. 4:4).

 

Вот такая альтернативная структура экономического человека. И тогда становится понятно, почему во время нашествия варваров на Римскую империю монастыри бенедиктинцев в VI–VII веках, когда Европа лежала в руинах, имея жесткий трудовой устав, смогли овечьим сыром спасти от голода и социального хаоса целые страны. Они производили эту продукцию, но сами потребляли ее в ничтожных количествах.

 

— Но ведь в экономике главное прибыль. А какова главная цель хозяйственной деятельности в рамках христианской парадигмы?

— Вы знаете, я не думаю, что можно создать какую‑то другую модель кроме рыночной. В этом падшем состоянии человечества рынок так же органичен, как и обмен веществ в организме, и половой способ размножения. Наш обмен веществ с каждым циклом приближает к нарастанию энтропии, которая кончается смертью. Если мы вдыхаем, выдыхаем, едим, пьем, то это означает, что мы пронзены стрелой времени и, в конце концов, наш механизм изнашивается, а наши биологические часы на определенном этапе останавливаются. И когда апостол Павел говорил о воскресении в новом теле, он имел в виду то, что оно будет неподвластно изменениям и времени.

 

Физические законы, под действие которых подпал человек, соответствуют нашему состоянию падения, аномальному состоянию мира. Но для христиан рыночная парадигма не исчерпывает сложной и многомерной картины социума, потому что мы видим человека не таким, каким его видел Адам Смит3, а таким, каким его видел Максим Исповедник, — призванным к святости. Мы знаем, что были подвижники, питавшиеся одной просфорой и ложкой воды в день, затворники, жившие годами замурованными в пещерах. Это против законов физики, но это не то, что может стать нормой для всех. Этот духовный канал связи, контакт святого с Богом «выпрямляет» мир вокруг него в каком-то определенном радиусе. И даже общественные, в том числе и экономические отношения преображаются до того первозданного состояния, в котором Бог задумал мир и человека. Но это не может произойти автоматически, как того ждет экономическая теория. Нужно движение навстречу к Богу, и если мы это усилие делаем, принимая Его дары, то наше падшее естество преображается в то первозданное, задуманное Богом состояние святости, когда законы этого окружающего мира действуют все слабее и слабее.

 

Например, наш преподобный Печерский Прохор Лебедник мог превращать золу в соль, а лебеду в хлеб. Это сверхъестественно, но такие вещи могли вполне удовлетворять потребности окружающих людей. Монах раздавал еду даром, но как только она соприкасалась с грехом воровства, эти чудесные свойства мгновенно улетучивались. Святой не отменял рынка, он просто ходил поверх этих законов и являл иной порядок бытия.

 

 

 

— Тогда что означает эта христианская экономическая парадигма для конкретного предпринимателя? Можно ли построить успешный бизнес на этих принципах?

— Есть высокая планка святости, и святые показывают, что можно жить по‑другому, но никому не навязывают свои правила. Ведь и Бог никого не насилует, Он говорит тихо, никогда не выламывает дверь в человеческую душу, а ждет, когда Ему откроют.

 

Верующий человек понимает, что во всем нужна постепенность — пока ты не уберешь ногу с предыдущей духовной ступеньки, ты не можешь стать на новую. Вот я дал бедной бабушке пять гривен, и это хорошо. Пусть у меня недостает мужества в совершенстве исполнить заповедь «просящему у тебя дай» (Мф. 5:42), но Бог принимает и такую лепту. В этом падшем мире все бутерброды посчитаны, и ты должен сделать так, чтобы члены твоей семьи не были голодными, иначе ты совершишь против них преступление, если раздашь их чужим людям.

 

— Давайте смоделируем такую ситуацию. Один крупный бизнесмен воцерковился и решил жить по Евангелию. Духовник помогает ему правильно выстроить личную и семейную жизнь, но в экономических вопросах не может дать нужный совет и посылает к православному ученому в университет. Бизнесмен приходит к Вам и говорит: «Я хочу вести свои дела по‑христиански, помогите мне».

— Я бы ему сказал, что он не сможет выстроить резервацию для православного бизнеса, мы живем в мире, где деньги ходят по своим траекториям, не всегда совпадающим с заповедями.

 

Но есть и положительные примеры. Когда‑то у нас была конференция в Киево-Печерской Лавре, посвященная христианскому ведению аграрного бизнеса. В ней участвовал священник Алексий Дон из Винницкой области, у которого большое фермерское хозяйство. Он взял за принцип идею, что Бог сотворил мир таким образом, что земля способна давать урожай без химических удобрений, если работать на ней с молитвой и благословением. В своем хозяйстве отец Алексий не травит почву, получает хорошие урожаи, имеет прибыль, и заработная плата у работников выше, чем у конкурентов на 15%.

 

Это смелый поступок и прыжок веры. Когда дьявол говорит: ну посмотри, весь мир получает урожай на этой химии и ГМО, у тебя ничего не получится; этот фермер рискует и его вера побеждает. Перед такими людьми я готов снять шляпу, потому что крупный бизнес живет в антисанитарном мире, где стреляют боевыми патронами по белым воронам. Если ты не делаешь со всеми в унисон какой‑то грех, то ты можешь иметь неприятности. Но с другой стороны — как этот мир выпрямить? Не иначе как чередой собственных правильных свободных выборов.

 

Ну, например, я сказал себе, что никогда не буду брать взяток в университете. Сейчас их и опасаются брать, борются с коррупцией. Но в 1990-х, когда подолгу зарплату не платили, этот грех имел место в наших стенах. Однажды мне нужно было пойти к врачу на прием и чем‑то его отблагодарить. И я понял, что домой буду ехать зайцем. В тот момент я осознал, как плоха взятка. Она запускает цепную реакцию греха. Врач взял у меня, а я, для того чтобы его отблагодарить, беру у студента. Человек, который искушает другого, становится наживкой на крючке у дьявола. И я почувствовал, что на каком‑то этапе это нужно остановить. Хотя я и дал врачу эту коробку конфет, сам брать я не буду. А ко мне, кстати, как раз в этот день пришли заочники и принесли «презент». Я им сказал — нет. Но мог бы взять, и тогда бы не бегал по автобусу от кондуктора.

 

— Это проблема многоплановая, и у нее множество аспектов. Вот, например, в мусульманском мире отсутствует такое явление, как кредит в нашем понимании, который противоречит библейским принципам. Почему он так распространен в христианском мире?

— Да, в мусульманском мире банкир не имеет права брать процент, а только участвует в распределении прибыли, он — инвестор, деловой партнер. До XIV–XV веков в Европе ростовщичество считалось тяжким грехом. Этим бизнесом тогда занимались исключительно евреи, но и их совесть была чиста, потому что они давали в долг внешним людям, а не друг другу, таким образом соблюдая ветхозаветный принцип (Втор. 23:19–20).

 

В христианстве ростовщичество грех еще и вот почему. Спаситель сказал: «Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся» (Мф. 5:42). Фома Аквинский писал, что ростовщик — это человек, который не просто нарушает заповедь, не только на деньги и имущество человека посягает, когда берет процент, но и замахивается на время, посягает на тот ресурс, который не есть собственность человека. Мы ведем себя так, как будто оно в нашей власти. Говорим — в следующем году я поеду отдыхать в Египет. А ведь будешь ли ты еще по земле ходить в следующем году — не тебе решать. Мы все живем взаймы в каком‑то смысле. И в зависимости от того, как мы живем, наш кредит времени может продлиться или укоротиться. Но мы забываем, что в окошечке кассы сидит ангел и смотрит на нас пристально. И в один момент, как в притче о безумном богаче, он может сказать — ваше время истекло, и всё. Вот поэтому ростовщичество считалось тяжким грехом.

 

А расцвет банковского дела был связан с развитием итальянских торговых городов — Генуи, Венеции, Флоренции, Вероны в XIV–XV веках. Это были перевалочные пункты, через которые дефицитные товары шли из Китая через Босфор и Дарданеллы в Европу. Здесь оседала огромная выручка, они были Нью-Йорком и Токио средневекового мира. А там, где появляются большие деньги, сразу возникает искушение отступить от заповеди. Не случайно именно банкиры Флоренции были самыми крупными спонсорами Ренессанса, который провозгласил светский характер культуры. В 1422 году в этом городе успешно работали 72 банка международного значения. Возникла прослойка людей, для которых оглядка на Новый Завет начала смущать совесть, им стало тесно в евангельских рамках. Так произошло это падение.

 

Церковь и общество потребления

 

— Почему же на этот факт не обращают внимания даже в странах, где традиционно сильны позиции христианских Церквей?

— Я всегда пытаюсь на эти вещи смотреть трезво. Ну, а как в этом мире жить, если все идет к тому, что без банковских расчетов ты даже за свет и тепло в храме не заплатишь? Это серьезный духовный вопрос, который смущает многих христиан — когда начнется последний уход в пустыню? Это очень ответственный вопрос, потому что любой «фальстарт» в этом исходе гибелен для Церкви. Когда старообрядцы приняли реформы патриарха Никона за дело антихриста и скомандовали всем уходить в леса, отозвался слой не очень грамотных, но стойких христиан. Они ушли с исторической арены, а конформисты остались. Когда Петр I замахнулся на Церковь, исповедников уже было маловато, и потом Церковь была во многом социально и культурно «обездвижена» синодальной системой. Такова цена этого «фальстарта».

 

В Церкви действует принцип «в мире сем, но нет от мира сего» — очень трудный для исполнения и противоречивый. Церковь находится в мире сем, она дышит этим же воздухом, ее чада едят такой же хлеб, ходят по тем же дорогам, работают на тех же предприятиях. Но она должна показать, что может двигаться по другим траекториям. Ей дана благодатная сила вырваться из зоны всемирного тяготения греха.

 

Так вот, по мысли профессора Владимира Лосского, церковному сознанию противостоят два основных соблазна — церковное несторианство и церковное монофизитство. Церковное несторианство преувеличивает роль человеческого начала в Церкви, оно занимается человекоугодием, бежит навстречу этому миру, его каким‑то чаяниям и пытается перестроить Церковь под требования сиюминутной конъюнктуры. Церковное монофизитство же любое новшество воспринимает как выпадение в безблагодатное пространство анафемы. Все новое у него вызывает подозрение и отторжение.

 

 

 

Как к этому относиться? Где та грань наших вынужденных уступок миру, за которой они перерастают в церковное несторианство, и как не допустить уклонения в церковное монофизитство? От этих вопросов нельзя отмахиваться, их нужно ставить. И отвечать на них должны экономически образованные священники и богословы.

 

Ведь мы видим, к чему движется мир. В экономике все идет к безналичным расчетам, и есть большое сомнение, что это будет благо. Такой механизм сделает максимально прозрачной жизнь каждого человека, и исключить из социума людей нелояльных властям по каким‑то политическим, религиозным или культурным убеждениям можно будет в два счета. В истории мы уже не раз подобное проходили. Но, к сожалению, ни церковное общество, ни светский социум не задумываются особо над этими тенденциями. Еще одна проблема, кстати, — молчание студентов. Как правило, они мало задают вопросов. И это плохо. Ведь хороший вопрос — это две трети ответа. Вот почему мы студентов не можем научить — они не спрашивают.

 

— Какова причина такой немоты у молодежи?

— Не могу сказать за них, расскажу о себе. Я крестился в 30 лет, уже окончив университет с красным дипломом и защитив диссертацию. Был нормальным молодым человеком, который хотел сделать карьеру в этой системе, и у него это хорошо получалось. Но было ощущение, что я все время близок к смерти. И на фоне этого чувства все мои достижения утрачивали ценность. Ведь наступит такой день, когда мне станет больно, будет рассыпаться мое естество и это все потеряет свою ценность. Возникал вопрос — кто я? Тело, которое превратится в прах? Или же я имею какую‑то перспективу выйти из этого шторма времени на берег, где все будет незыблемо? И на определенном этапе Христос воскресший стал ответом на мой вопрос.

 

Было ощущение проблемы, и христианство стало зерном, которое проросло в душе. Но когда этой проблемы нет, и человек изначально живет в потребительском обществе, то…

 

Чем оно плохо? Тем, что потребляется все, в том числе и религия. Потребление — это нечто пассивное, где не включается высший духовный уровень, а работает уровень низший. Тогда у человека все вопросы возникают на этом уровне. К нему трудно обращаться с проповедью. И трудно не нарваться на метание бисера. Он может высмеять тебя, покрутить у виска, сказать, что преподаватель какой‑то неадекватный. И это страшно.

 

Как только начинаешь поздравлять с праздником, многие студенты сидят с каменными лицами, и ты чувствуешь, что говоришь в стену, у них нет ощущения проблемы. Как до них это донести? Как объяснить, что это для них Христос приходил. Что смерть — это ваша проблема. Он вашу проблему решал, потому что у Него никаких проблем не было, кроме ваших.

 

— Иоанн Предтеча сказал: «Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму» (Мф. 3:9).

— Да, слава Богу, в нашем падшем мире есть такие места, где этот потребительский лоск слезает. Например, больничная койка, на которой человек задумывается о смысле жизни.

 

Дьявол — фальшивомонетчик, он все время умножает ложных идолов потребления. Он хочет так заштриховать этими божками жизнь человека, чтобы тот не расслышал слова Христа. И добивается своего, обступая нас со всех сторон, используя телевидение, радио, СМИ.

 

Очень трагично, что Церковь проиграла битву за культуру, которая нам Богом заповедана. Ведь Господь сказал Адаму — давай имена творениям. И нет культуры нейтральной. Либо она называет вещи своими именами, либо приходит тот, кто пытается навязать вещам и явлениям ложные имена. Как сказал о. Александр Шмеман, дьявол говорит с нами на языке, украденном у Бога. Это падший язык, который нам нужно восстановить до такого уровня, чтобы он звал ко Христу. И этот падший язык заполняет 99 % сознания молодежи. При всем том, Бог всегда говорит тихо. А дьявол кричит и насилует человека.

 

Когда‑то отец Димитрий Познанский мне сказал: «Почему из купины повелел Господь Моисею — "сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая" (Исх. 3:5)? Знаешь, о чем Бог говорит? Что душа человеческая — и есть эта земля святая. И для того, чтобы в нее войти, нужно постучаться и снять сапоги. Помни, что эта пядь земли святая, Богом сотворенная. Если ты здесь наследишь, на ней слово Христа может не прорасти никогда».

 

А мы следим — ложью, искушениями следим. Мы все время хороним в ней свои грехопадения, вытаптываем эту пядь веры. Нас обманули старшие, обмануло государство. И как дальше жить в этом тотальном недоверии?

 

Эпоха недоверия сменяется эпохой равнодушия. Она наступает тогда, когда эту святую землю затоптали до такого состояния, что там уже ничего не растет. Когда ты взаимодействуешь с людьми, то знай — перед тобой земля святая. И мы либо мелиорируем душу культурой, либо затаптываем.

 

— Студенты изменились, но, может быть, вместе с этими переменами в новом поколении появились и новые хорошие черты?

— Что бы с этим миром ни происходило, человеческая природа остается прежней. Человек, каким бы он сейчас ни был, не может перестать быть человеком. С этой платформы богоподобной сущности он не может сойти. А если это так, то в любой точке его жизни может состояться встреча с Христом. И Господь силен поднять его из любой пропасти. Как это происходит, мы не знаем, но человек может быть спасен. Наша задача — создавать христианский фон, который не потонет во всеобщем гуле потребления, с Божией помощью пытаться противостоять потребительской инерции сдачи духовных высот.

 

— Такая встреча может произойти и в лекционной аудитории…

— Я стараюсь использовать для этого любую возможность, но каждая такая встреча есть таинство сопричастности души Небесному Жениху. И дай нам Бог расставить хотя бы два-три верных дорогоуказателя к месту этой встречи.


***

1. Деизм — учение, которое допускает существование Бога и сотворение Им мира, но отрицает Его вмешательство и участие в человеческой истории; также отрицает Божественное откровение как источник знаний о Боге.
2. Антоний (Паканич) — митрополит Бориспольский и Броварской, управляющий делами Украинской Православной Церкви, постоянный член Священного Синода Украинской Православной Церкви, с 2007-го по 2017 гг. — ректор Киевских духовных академии и семинарии.
3. Адам Смит (1723–1790) — шотландский экономист, философ, один из основоположников современной экономической теории.

 

Если Вам понравился материал - поддержите нас!
Прочитано 1270 раз

Соцсети