Понедельник, 26 Март 2018 12:32

Алексей Петренко: «Я верю — и всё! Верю!»

Автор 

Знаменитому уроженцу Черниговщины сегодня исполнился бы 81 год.

Аббат Фариа, Богдан Хмельницкий, Петр Первый, летчик Строганов, предприниматель Кнуров — вот далеко неполный список самых известных сыгранных им ролей. Только в кино их было около восьмидесяти. 22 февраля всенародно любимый артист отошел к Богу. Алексей Петренко — один из немногих актеров, чье имя народная молва давно и крепко связывает с Православием. За неподдельную веру он снискал глубокое уважение и зрителей, и коллег.

 

Алексей Васильевич с редкой для его профессии скромностью говорил о себе, на интервью соглашался редко и неохотно — считал, что не заслуживает такого внимания. Но в 2015 году нам удалось побеседовать с актером. Разговор состоялся в селе Никольском на небольшой, но уютной веранде в стороне от скромного двухэтажного домика.

 

Перед нашим приездом Петренко собирал черноплодную рябину — наполненный с горкой таз с ягодами стоит тут же, на покрытом клеенкой столе. Хозяин предлагает угощаться и разливает по кружкам горячий зеленый чай. Рябина с чаем — его любимый десерт. За ягодным чаепитием мы и слушаем рассказы о его встречах с Православием, о том, каково было ходить в церковь при советской власти, о смысле церковнославянского языка и многом другом интересном и сокровенном.

 

Как отец Иоанн (Крестьянкин) косвенно отговорил от ухода в монастырь

 

Был у меня такой период, когда я решил актерскую профессию оставить. Но потом у меня не хватило наглости овладевать еще какой‑нибудь профессией — все‑таки возраст. А выручил меня в этом случае Валерий Ивченко — замечательный, талантливый, прекраснейший актер. Он тоже решил покончить с актерством и уйти в монастырь. А я как раз подумывал об этом. И вот он поехал в Псково-Печерский монастырь. Там его принял отец Иоанн (Крестьянкин).

 

Батюшка его спрашивает: «Так вам сколько лет?» Он говорит: «Мне скоро будет 60». «А что вы умеете? Вы в электрике что‑нибудь соображаете?» — «Нет, не больно‑то». — «А слесарное дело?» — «Нет», — отвечает Валера. — «Ну, а ухаживать за скотиной, за коровами, например, умеете? Когда‑нибудь ухаживали?» — «Нет». — «Петь умеете, ноты знаете?» — «Петь умею, — говорит, — но нот не знаю. На слух». И батюшка ему говорит: «Вот скажите, пожалуйста, вы уже пожилой человек, и что же, вы придете иждивенцем к нам? У нас и так пожилых монахов много, а молодых мало. Кто будет трудиться? Кто все будет делать? Что же вы, сядете им на шею? Занимайтесь своим делом! Только не делайте ничего скабрезного, противного Господу Богу. И это будет ваш настоящий вклад в эту жизнь».

 

Когда Валерий рассказал мне это, я стал перебирать в уме: что я умею? В электрике не понимаю. Слесарем работал давно. Копать умею, но не могу уже, тяжело. Дальше стал перебирать: это не могу, то не могу. Так кому я нужен в монастыре?!

 

Как мама отговорила идти в священники

 

Во времена моего детства было принято, что священники по большим праздникам объезжали на лошадях село и освящали дома. И им за это что‑то давали. Они складывали это в воз и отправлялись дальше.

 

Так получалось, что в такие дни я оставался дома один. Но мама перед уходом на работу мне говорила: «Алеша, придет батюшка, ты открой ему, прими его в доме, перекрестись, вместе с ним послушай молитву. Вот корзинка с продуктами — отблагодари его за то, что он приехал и освятил наш дом». Я это все проделывал.

 

И вот однажды батюшка зашел, прочитал молитву, освятил дом. Потом начал со мной разговаривать, спрашивал, в каком я классе, как зовут. Я ответил. Он: «Хорошо, я буду молиться за тебя. А кем ты хочешь быть?» — «Я еще не знаю, хотел быть врачом, но сначала — военным». А он мне вдруг: «А ты не хочешь стать священником?» — «А как можно стать?», — спрашиваю. «Ну, нужно в школе выучиться, ходить в церковь, прислуживать, потом в семинарию поступишь, затем в академию, если захочешь. Вот как я». А он мне так понравился! Он такой красивый был: борода красивая, одежда красивая, говорил на церковнославянском языке, когда читал молитвы. В меня это все вошло как‑то так: я вдруг начал что‑то понимать и чувствовать другое. И он уехал...

 

Ну, и я, когда заканчиваю десятый класс, маме говорю: мол, так и так было когда‑то, и я хочу в семинарию. И мама моя руками разводит: «Да ты что?!» А это же было советское время, священники были не в чести, Церковь не в чести — все это гонимо было. И она стала упрашивать: мол, ты же не знаешь ничего; а я‑то, говорит, помню, как в 1933 году гоняли этих священников несчастных, а им есть нечего, их судили, убивали! Нет, нет, нет! И так она меня убедила. Я сдался и не стал поступать в семинарию. Пошел в артисты.

 

 «В Ленинграде, где долго жил, я в храм редко ходил. Там знали меня. Ведь все докладывали, доносили: мол, ходит в церковь. Поэтому в церковь я ходил на гастролях».

 

Об актерском деле и ролях, от которых пришлось отказаться

 

Когда‑то в Древнем Риме, в Колизее, устраивались сражения. И там были аристократы римские. Они воспитывали своих молодых наследников таким образом: собирали их и собирали рабов. Напаивали рабов до свинского состояния и запускали в грязную жижу, и они, рабы, в этой жиже дрались, боролись, ползали — то есть в самом непотребном виде находились. И аристократы говорили молодым наследникам: «Смотрите, вы будете выглядеть так же, если будете злоупотреблять спиртными напитками». Так вот, актерское дело — это, примерно, то же самое, как эти рабы, которые напивались, валялись и были в непотребном виде. Мы, в общем, показываем всё через своих персонажей: как надо жить, каким должен быть человек, когда играем праведных и мудрых людей. Или — как не должен жить человек, как непотребно жить, когда играем отрицательные роли. Мы как рабы, такова профессия. Нельзя играть только положительные роли, это и неинтересно, потому что в самом тебе есть столько отрицательных качеств, что ты можешь их ненароком вплести и в положительные образы.

 

Мы являемся такой вот бумажкой лакмусовой для зрителя, поэтому приходится играть! Но не всегда. Вот у меня, например, не всегда хватает сил на это. Режиссер Элем Климов в фильме «Иди и смотри» приглашал меня сыграть полицая белорусского. А я помню, что в Украине, где я жил, слово «полицай» было самым позорным. Это предатель. И я не согласился. Не хватило у меня духа.

 

А один раз мне предложили играть роль зоотехника, который в целях экономии должен отстрелять собак, стороживших стадо овец. И он приехал отстреливать этих собак, чтобы сэкономить. И я вот не смог этого зоотехника сыграть — отказался. Я говорю: не могу! Собак невинных, которые сторожат стадо от волков, выученные, такие прирученные, умелые, — их убивать ни за что ни про что?! Не буду! Так что бывают и такие случаи.

 

О том, где прятался от «доносчиков»

 

Я же продукт советский, нас же запугали всех, поэтому и в Ленинграде, где долго жил, я в храм редко ходил. Там знали меня. Ведь все докладывали, доносили: мол, ходит в церковь. Поэтому в церковь я ходил на гастролях. В других городах меня не знали, поэтому я спокойно ходил. А когда в другие города с театром приезжал, всегда ставил иконку и свечку на стол. И вот один зашел, посмотрел; второй зашел, увидел; третий. И меня вызывает парторг: «Как, вы у себя в номере держите иконы?! Как так?!» И такое бывало. Поэтому, к слову, к своему духовнику я пришел уже в возрасте.

 

О самом красивом храме

 

Мой духовник, отец Евгений, батюшка замечательный. В нашем сельском храме служит. Церковь наша двухъярусная, красивая. Она никогда не закрывалась, ни на один день. Пришли ее закрывать в свое время, а чтобы ее закрыть, нужно сначала открыть, все описать. Староста был очень умный и толковый мужик. Он подошел к дверям, по карманам постучал, говорит: «А где же ключи, батюшки, а где же ключи?» И начали они искать ключи. Он их водил-водил, и в сараях, и в доме искали — нет ключей. Они полдня проходили. И тем, которые приехали церковь‑то закрывать, видимо, надоело, они ушли и сказали, что в следующий раз приедут. Больше не приезжали.

 

Конечно, атмосфера там потрясающая. Когда‑то в эту церковь ходило много людей, так как в округе церквей не было больше. А сейчас построили. Поэтому прихожане распались на другие приходы, и храм стал полупустым. Но все равно он пользуется большим уважением прихожан. Воскресная школа здесь хорошая.

 

Мой храм мне больше всего нравится, потому что он родной. А вообще, как говорил Подколесин — помните, герой фильма «Женитьба»? — когда разговаривал с Агафьей: «В это воскресенье я был в таком‑то храме, а в прошлое — в другом, а еще раньше я ездил в тот‑то храм, а, впрочем, молиться все равно где, в какой бы то ни было церкви».

 

Дело в том, что храмы — это вещь загадочная. Самый красивый тот храм, на который ты сейчас смотришь.

 

 Уже в зрелом возрасте Алексей Васильевич стал изучать церковнославянский язык, по молитвам, по Святому Евангелию.

 

О том, почему надо учить церковнославянский

 

Я уже в зрелом возрасте стал изучать церковнославянский, по молитвам, по Святому Евангелию. И вспомнил, как он подействовал на меня, когда я в детстве‑то захотел священником стать. Такой красивый язык! Его надо пропагандировать.

 

Я вот сейчас пример приведу. У меня дедушка и бабушка — родители моей мамы — жили в Лохвице Полтавской области. И после падения российской монархии появились храмы, в которых службы велись на украинском языке. Но в большинстве церквей служба велась на церковнославянском. Бабушка моя ходила в церковь, где служба велась на церковнославянском языке, а дедушка — где на украинском. Они дома очень сильно ругались между собой. Бабушка доказывала, что это все бесовское, что так нельзя! А дед говорил: «Да ты же ничего не понимаешь, что говорят, а я стою и все понимаю». И они — до драки. И, наконец, бабушка нашла аргумент:
— На каком языке мы с тобой ругаемся?
— На украинском.
— А скажи, разве можно говорить с Богом на том языке, на котором ругаешься?

 

С Богом нужно разговаривать на языке, где нет ругательств, а в церковнославянском языке нет ни одного ругательного слова.

 

Я читаю на церковнославянском. Иногда, правда, какие‑то слова не понимаю — проскакиваю. Ну, думаю, Бог поможет, пойму когда‑нибудь. Потом заглядываю в словари, в переводы. Есть Евангелие у меня, где на одной половине листа написано на церковнославянском, на другой половине — перевод. Я так сравниваю и что‑то понимаю.

 

Я верю в то, что написано в классических и не испорченных книгах. Я никогда не задумываюсь, не пытаюсь анализировать. Я верю — и всё! Верю! Отчего это происходит, почему, я не пытаюсь осмысливать.

 

Просто есть люди, которые могут это делать и должны это делать, — они это делают, а я это читаю. В частности, мне нравится читать Паисия Святогорца. Можно сказать, это настольные книги. Художественную литературу читаю очень редко. В основном классику. Хоть это и мирское, но есть в ней что‑то глубинное, духовное, благородное.

 

...К концу разговора черноплодной рябины в тазу заметно поубавилось. А мы и не заметили, когда успели столько съесть. «Вот и хорошо, здоровее будете», — обещает Алексей Васильевич и говорит, что после нашего ухода займется хозяйством: «А то за поездками совсем все забросил, перед соседями стыдно». И при нас намечает фронт работ: засохшее дерево спилить, дрова в баню нарубить, вымести листья с дорожек... «А что сделать с ягодами? — вдруг озабоченно спрашивает сам себя Петренко. — А из ягод мы с дочкой компот вечером сварим!»

 

На том и попрощались...

 

Публикуется с разрешения pravoslavie.ru

 

Если Вам понравился материал - поддержите нас!
Прочитано 1333 раз

Соцсети