Вторник, 27 Март 2018 21:15

Чтобы услышать Небо, нужно помолчать

Автор 

Национальный академический драматический театр имени Ивана Франко в Киеве невозможно представить без народного артиста Украины Петра Панчука.

За более чем тридцать лет он воплотил на сцене галерею самых разных персонажей, которых объединяет желание достучаться до зрителя, помочь ему стать чище и светлее. Силы актер черпает в Церкви, которую, по собственному признанию, любит больше, чем театр. Известный актер рассказал журналу «ФОМА в Украине», что такое современный театр, как услышать Бога на сцене и почему ему неловко приглашать знакомых на свои спектакли.

 

 

 

— Театр не всегда был союзником Церкви. В древности духовенство сравнивало его с капищем и запрещало туда ходить христианам. А сейчас священник, наверное, будет только рад, если его прихожане посещают хорошие спектакли. Как Вы думаете, почему так изменилось отношение Церкви к театральному искусству?
— Я тридцать лет в театре, и очень его люблю. Своему делу отдаю большую часть жизни. Но я смотрю внутрь себя и замечаю, что происходит со мной, когда я хочу пригласить православного человека в театр. Мне почему‑то становится неудобно в этот момент. Когда я после Литургии общаюсь со знакомыми прихожанами и вспоминаю, что у меня вечером спектакль, мне хочется сделать человеку приятное, пригласить его в театр. Но я чувствую какую‑то неловкость в этот момент.

 

Я думаю, что если человек ходит в храм, то зачем ему театр? И это при том, что я сам работаю в театре. Человека невоцерковленного я зову на спектакль с радостью, а в случае с людьми церковными что‑то меня внутри не пускает. Я не знаю, почему так происходит, я лишь говорю о собственных ощущениях. Лично сам я тоже не очень много смотрю постановок, не хожу по театрам. Потому что уже несколько лет я там ничего стоящего увидеть не могу, к сожалению.

 

— И все же, что может дать человеку театр?
— Повторюсь, что для человека высокодуховного он не нужен. Но театр, действительно, может стать ступенькой к храму, при условии, что драматургия там высококлассная и исполнители — люди как минимум душевные. Это может размягчить сердце человека во время спектакля, а размягченное сердце — хорошая почва для молитвы.

 

Вот мы играли «Сон смешного человека» по Федору Достоевскому. Я вижу, что у этого спектакля есть недостатки. Даже голоса и критиков, и зрителей разделились: одни говорят, что спектакль неуспешный, потому что некассовый, а другие уверяют, что чувствовали, я цитирую, «присутствие Бога».

 

 

Однажды фотографию известного актера Михаила Чехова, на которой он в образе Гамлета, привезли в Оптину пустынь, и кто‑то из старцев, посмотрев на нее, сказал: «Вижу присутствие Духа».

 

Для меня театр в идеале и есть именно это: мы что‑то играем, играем, а потом должно наступить молчание, и пускай говорит Бог. И вот в этом молчании, когда мы перестаем играть, есть возможность в тишине услышать Божественное. Вот это, по‑моему, и есть самое высокое назначение театра.

 

Но зачастую театры не несут свою высокую миссию, не выполняют свое предназначение. Поэтому, когда говорят, что актеры не работают, а служат, то это часто просто праздные слова. Осознание служения утрачивается, ведь оно возможно лишь при условии чистоты души и высокой драматургии. Как слово «любовь» для наших современников давно потеряло свою суть, так и другие многие слова затерлись. От них осталась лишь скорлупа, одна оболочка. Хотя, может быть, и есть где‑то театральное служение, — покажите мне, и я стану на колени перед этим актером.

 

— Наверное, непросто так играть, чтобы люди почувствовали духовную реальность?
— Вот в пьесе «Наталка Полтавка» очень простые, почти примитивные диалоги, но если духовными глазами посмотреть на эту драматургию, то можно ощутить голубое небо и солнечный день. Я играю в этом спектакле Возного, который все время добивается руки Наталки. И когда Петр, ее жених, говорит: «Наталко, будь с Возным», это очень трогает моего персонажа и он отвечает: «Я отказываюсь от Наталки и уступаю Петру во вечное и потомственное владение». И вот после этого поступка моего героя наступает пауза, и я понимаю, что в эти секунды мы можем услышать голос Бога. Ведь Он здесь присутствует даже тогда, когда мы играем, как неразумные дети.

 

Такой момент есть и в «Кайдашевой семье». Когда сын ударил отца, тот говорит: «Ну, Карпе, а як далі буде в нас?» И зритель ожидает, что же будет дальше? Помирятся — не помирятся, простит — не простит? В этот момент я уже не играю, а только открываю сердце вместе с залом, чтобы услышать Небо.

 

Сцена из спектакля «Братья Карамазовы» по роману Ф. М. Достоевского. 

 

— Когда и как Вы пришли в Церковь?
— Вначале Бог говорит к нам шепотом любви. Если мы Его не слышим, тогда Он обращается к нам голосом совести. Когда и это не помогает, у Него есть третий рычаг — рупор страданий. Я именно по этой, третьей дороге и пришел в Церковь.

 

Когда я пришел в театр, то считал себя самым талантливым, с одной стороны. А с другой — полагал, что здесь работают одни святые люди. Я действительно так думал. Мне говорили — спустись на землю. И когда я увидел, что в театре совсем не святые трудятся, то начал с ними бороться. И... всех победил. Вокруг меня никого не осталось. Никто меня никуда не приглашал, потому что я конфликтовал и все время доказывал свою правоту. В результате я играл только в эпизодических ролях, в массовке. А актер ведь, как свинья. Свинья должна рыться, а актер должен играть. И ты хочешь играть, а тебе не дают. И поэтому ты мучишься, страдаешь, завидуешь, ложишься спать со злостью на тех, кто в гримерке сидит рядом с тобой. А что же делать дальше?

 

Одна женщина, мой преподаватель, спросила: «Как у тебя дела?» Я говорю: «Не очень». Она говорит: «Давай помолимся». Мы помолились, после этого я прихожу в театр и вижу — там хорошие актеры танцуют, поют, что‑то играют. И я впервые почувствовал, сколько вокруг меня прекрасных людей. А потом знакомая актриса Оксана Маляренко привела меня в православный храм. Сейчас она стала монахиней Серафимой и живет на Святой земле в одной из обителей.

 

— Как Вам удается совмещать жизнь в Церкви и жизнь в театре? Есть в этом какое-то противоречие?
— У нас нет проникновений. Это две прямые, которые идут параллельно. Когда готовимся к спектаклю, я беру молитвослов и молюсь. Говорю ребятам: «Я вам не буду мешать, если стану и что‑то побубню?» А какие‑то там театральные тусовки, это не по моей природе, я никогда в этом не участвовал.


— А вот если идет репетиция и у Петра Панчука падает сценарий. В театральной среде есть суеверие, что нужно обязательно на него сесть.
— Я принципиально не сажусь. Даже если и возникают такие мысли в связи с этим обычаем, я себе говорю — нет. Все вокруг паникуют, а я продолжаю работать.


— И все заканчивается хорошо?
— Ну, в театре все хорошо никогда не бывает. Гарантии не дает никто.

 

— Вы не хотели бы создать православный театр?
— Эта мысль давно мне не дает покоя. Но как эту идею воплотить, я не совсем понимаю. Нужен православный режиссер, нужна команда, которая бы к этому серьезно относилась. Но пока я не встретил таких людей. Поэтому, нужно молиться, может быть, они еще появятся.

 

Я считаю, что если театр православный, то он обязательно должен быть классный. Нужно, чтобы это не была агитка. А то получается, что раньше агитировали за атеизм, а теперь будем агитировать за Бога.

 

Петр Панчук в роли Т. Г. Шевченко в спектакле «Божественна самотність». 

 

— Какой самый счастливый, светлый день в театре запомнился Вам?
— За 30 лет работы в театре я ощутил где‑то три секунды счастья. И в этих секундах уже была не моя сила, а то, что дается свыше. Театр — это в основном труд, труд и труд, и никаких радостей. Приходит однажды ко мне молодая девушка и говорит: «Ох, Петр Фадеевич! Мне бы Вашего таланта!» А я ей и говорю: «Знала бы ты, какая цена этому таланту, ты бы его не захотела!..» Она ведь что видит? Красивую оболочку — после спектакля аплодисменты, но она не видит, какими усилиями это достигается.

 

— Вы играли старца Зосиму в «Братьях Карамазовых», Просперо в «Буре», князя Мышкина в «Идиоте» и других светлых персонажей. Как повлияли эти герои на Ваш внутренний мир?
— Я еще и Шевченко играл, и Сковороду... Это, наверное, те роли, к которым непросто подойти. Чтобы их сыграть, чуть‑чуть приблизиться к ним, нужно внутри измениться в лучшую сторону.

 

Я помню, в институте один парень сделал нехороший поступок: он встречался с девушкой, и она забеременела. И я помню его слова, когда зашла речь о женитьбе. Он сказал: «Петя, если я не женюсь на ней, — хотя он ее не любил, — чувствую, что я не смогу сыграть потом каких‑то очень важных ролей».

 

— А если нужно играть антигероя?
— В этом случае любви у тебя должно быть во много раз больше, чтобы этот негатив, который ты выражаешь, не попадал в зрителя. Театр ведь штука эстетическая, он не должен вызывать отвращение к человеку на сцене. Поэтому любви в негативном герое должно быть больше, чтобы «освятить» персонаж.

 

— Как правильно ходить в театр, чтобы получать от спектаклей не только эстетическое удовольствие, но и душевную пользу?
— Это как в храме: бывает, человек зашел в первый раз, а там сразу его одернули, и у него складывается мнение о всей Православной Церкви. И что же ты сделаешь? Как научить человека правильно прийти? Только методом проб и ошибок. Хотя, конечно, лучше узнать, где идет хороший спектакль.

 

Современный театр переживает не лучшие свои годы, но это не самое страшное. Вокруг столько беды... Другое важно: как бы человек не потерял свою душу. А театр может помочь человеку не заблудиться. 

 

Фото Сергея Рыжкова

 

Если Вам понравился материал - поддержите нас!
Прочитано 619 раз

Соцсети