Четверг, 26 Август 2021 15:03

Екатерина Васильева: «Я не верю ни одному своему слову!»

Автор 

Что не так с искусством и почему «Андрей Рублев» Тарковского — «не о том»? Из-за чего актриса считает, что у нее отняли полжизни, и отказывается учить студентов?

О сыне, протоиерее Димитрии Рощине, и о том, что Екатерина Сергеевна хотела бы сейчас в жизни больше всего...

 

Об этом и многом другом поговорили Екатерина Васильева и Владимир Легойда в программе «Парсуна».

 

Первый вопрос ведущего «Парсуны»:

 

Легойда: Вначале я хотел бы у вас спросить, по традиции нашей программы (понятно, что вы не нуждаетесь ни в каком представлении), но Вы сами себя ощущаете кем? Если задать такой вопрос: «Вот вы кто?» — Вы как бы на него ответили?

 

Васильева: Ой, я прямо сейчас заплачу. Я не знаю. Я так часто в течение дня задаю себе этот вопрос, что он для меня не нов, но я не нахожу ответа.

 

У каждого христианина бывают в жизни особые периоды

 

Иногда кажется, тебе открылась какая‑то неведомая доселе истина — «Ой, Господи, как же это просто, оказывается. Как же я раньше‑то не додумалась!» Или наоборот — былое понимание куда‑то ухает и думаешь: «Да, вообще все вокруг не так…»

 

Не знаю, как у Вас, а я ощущаю сейчас какое‑то перенасыщение словом — любым словом, исходящим из телевизора и… из всех этих… не знаю, как их назвать, гаджетов… И когда я даже включаю телевизор (я не продвинутая, я Интернетом не пользуюсь), и там что‑то, может, даже и умное говорят, и важное — я больше не могу это слушать. Ну сколько можно говорить?! Я чувствую в данный момент, что это абсолютно не нужно. Это ничего не дает. Я понимаю, что — надо же что‑то делать, а не только эти разговоры говорить. Ну, может быть, хотя бы помолчать — тоже ведь дело! Потому что слово — оно себя сейчас… как бы это сказать… изживает себя что ли. Обесценивается. Ведь их не так много — слов, которыми мы пользуемся, когда начинаем говорить на определенную тему. И они без конца повторяются, эти слова. И они идут по кругу, они замыливаются… им уже перестаешь верить, потому что нет от них никакой пользы. Никакой вообще пользы.

  

Я не верю ни одному своему слову

 

Это ужасная, быть может, вещь, но это честно.

 

Вот я что‑то сказала, слово вылетело, и я уже не знаю, что я сказала, зачем я это сказала и что от этого изменилось. Я даже, прости, Господи, на исповеди, бывает, говорю, а потом отхожу и думаю: как‑то это все не то и не так. В общем, я не знаю, как другие люди, это моя старая беда, старая моя боль и старый мой грех. И я часто очень говорю батюшке, своему духовному отцу, вот именно эту фразу: «Я не верю ни одному своему слову». Я это говорю совершенно искренне. Я не знаю, понимаете ли Вы меня…

 

 

Кадр из фильма «Визит дамы», 1989 г. 

 

Дает ли искусство человеку надежду?

 

Нет. Искусство — это… сейчас опять скажут: выпендривается; искусство — это вообще мой враг. Я помню, когда мы боролись за передачу Церкви храма священномученика Антипы*, я часто общалась с директором музея Ириной Александровной Антоновой, и мы с ней говорили об искусстве. Она — мне: «Вас интересует живопись?» А я говорю: «Нет». Она говорит: «Как?!» Я говорю: «Нет, просто отдайте храм!» И я говорила абсолютно искренне. Вы знаете, искусство так испортило мою жизнь. Оно практически отняло у меня полжизни, искусство ваше. Вот. И я… опять же категорично скажу, что это одно из самых, серьезных хитросплетений дьявольских. Это подмена религии. Искусство взяло на себя смелость, хамство быть… учителем, воспитателем душ. Оно взяло на себя функции Бога. И сколько людей оно погубило — по‑настоящему, физически. И сколько людей выкарабкались, я не знаю каким образом, из‑под обломков этого искусства, потому что оно невероятно привлекательно. Нет ничего, я Вам скажу как актриса, которая довольно много отдала лет этому, нет ничего интереснее театра, ничего увлекательней. Какие там наркотики — нет. Это… это сумасшедше интересное занятие.

 

А сейчас я думаю: чем они все занимаются? Эти мужчины, женщины, полуголые, одетые, раздетые. Зачем это нужно? Кому это нужно?

 

В свое время я очень много думала о том, что говорил праведный отец Иоанн Кронштадтский о театре. Он кричал, вот как я сейчас кричу: не подпускать, не трогать, не подходить православным людям, не сметь. Потому что, даже если вам кажется, что там какой‑то хороший спектакль, он так хитро замаскирован под что‑то разумное, вечное, нужное — это стократная ложь. И чем талантливей режиссер, чем талантливее пьеса, тем опасней эта подоплека, тем она скрытней, тем она замаскированнее. И я совершенно с этим согласна.

 

…Я очень много читала в юности, и меня в какой‑то момент Господь развернул в сторону русской литературы

 

И дальше пошла уже советская литература, замечательная. Семенов, Казаков, которых я открывала для себя. Дальше пошли деревенщики. И я открыла для себя вообще другую жизнь, потому что в этом смысле… я вот только что ругала искусство... — а это ведь тоже искусство.

 

Оно обязательно должно быть с позитивным, обязательно с Божественным началом. Если этого нет хоть на секунду — нет, не надо.

 

Вы знаете, очень давно, когда только вышел «Андрей Рублев» и я училась еще во ВГИКЕ, и мы все, конечно, были совершенно заморочены… у всех вместо иконы висел Хемингуэй этот несчастный на стенах. И мы все мыслили, как под одну копирку: это хорошо, это плохо. И прошло много, много, много лет, и я по тому же телевизору посмотрела снова «Андрея Рублева». И я пришла в такой ужас. Это же вообще не про то. Это про искусство, это про себя. Это про «Я» художника. Может быть, есть еще какие‑то там параллельные темы, но они приглушены. Самое главное: я — творец.

 

Я думала, что это об Андрее Рублеве, а оказалось, что это о Тарковском. И я очень расстроилась, я была потрясена каким‑то очередным глубинным обманом, который, может быть, и сам Тарковский не осознавал. Понимаете? И невольно вспомнишь Кронштадтского — вот как‑то человек и сам не знает: в искусстве заложена борьба с Богом. Она специально прямо сделана. Это та же самая борьба дьявола с Богом, только на очень изысканном уровне. На самом изысканном, может быть, какой только дьявол придумает, — искусство. Почему я говорю: чем талантливей художник, писатель, режиссер, тем опасней, тем внимательней нужно смотреть человеку, который следит за спасением свой души. Вот так.

  

Терпение… мне кажется, его можно воспитать в себе

 

Вот опять, сейчас сказала и думаю: зачем сказала?

 

Мы все говорим о труде: труд, труд, 24 часа в сутки труд над собой. Но терпение… даже я в своей жизни на каком‑то своем уровне совершала какие‑то, как мне кажется, маленькие подвиги терпения. Мне достаточно. Мне выше не подняться.

 

Это очень серьезные вопросы, не хочется языком болтать уж совсем.

 

Терпение важно, но смирение выше, конечно. Вообще, самое главное — это смирение.

 

Вот смирения не достичь, наверное. Притвориться можно. И это не сложно, в общем, притвориться. Мне кажется, что смирения почти невозможно достичь.

 

 

Екатерина Васильева в спектакле «Кабачок “13 стульев”» 

 

Если говорить снова об искусстве…

 

Знаете, художники — бедные эти художники, они же все впитывают в себя. И оно так впитывается легко. Оно так входит. И там оно дает такие мгновенные плоды, так оно спорится, что тут ой как легко запутаться — в одну секунду, а выпутаться — всю жизнь не выпутаешься. Это — не приведи Господь.

 

Мне иногда звонят, говорят: «Екатерина Сергеевна, вот мы бы Вам хотели предложить вести курс актерского мастерства там-то», — меня прям аж… Я говорю: «Что же вы такое мне говорите! Я всю жизнь, всю жизнь пытаюсь выкарабкаться из этого, а вы меня заставляете, просите еще этих детей несчастных, которые и так не знают, как им жить, туда. Им близко туда нельзя!»

 

Ведь я думаю: «Господи, Боже мой, у меня отняли полжизни — не меньше». Если бы не эти полжизни, когда мне не объяснили, ни что есть Бог, ни Кто такой Бог, ни зачем я живу, ни куда я иду, ни когда я умру, ни зачем я жила, — я бы все сделала по‑другому. Можете себе представить! Это же убийство человека — не дать ему самого главного знания!

 

И все же Господь меня провел через эту брань и привел. И оставил меня в живых. Вот в чем дело, понимаете? Как одна женщина говорила: «Мы благодарим Господа за это, за это, за это, за это, а не благодарим за самое главное — за то, что Он нам дал вечную жизнь. За это надо благодарить!»

 

Пока, на сегодняшний день, я не оправдала ничего из того, что дал мне Господь. Потому что Господь дал мне все. Он меня ждал, ждал, ждал, не дождался и решил меня взять за руку и отвести в купель. И началась другая жизнь. Потом, знаете, уже когда тебе 75 — тебе уже не смешно и страшно очень. Очень страшно. Потому что ничего еще не сделал. Были возможности огромные. И остается лишь упование на милость Божию. Господь милостив. 

 

Моему сыну — отцу Димитрию — я редко исповедуюсь

 

Редко, потому что очень многие грехи, которые я совершаю, они непосредственно связаны с его жизнью. Мы слишком близкие люди для этого.

 

Понимаете, я стараюсь, как и любой человек, который исповедуется, себя обвинять во всем. И когда хватает смелости подойти на исповедь и сказать: «Я виновата», — тогда подходи, да. А когда нет этого…

 

Вообще, исповедь — отдельная тема, и мы меньше говорим об исповеди, чем следовало бы, и достаточно небрежно все‑таки к этому относимся. Я очень люблю своего сына, как Вы можете догадаться. Наверное, так нельзя любить, ну ничего не могу с собой поделать. В самые мои великие минуты я даже думаю: вот жизнь, может, и не зря прошла — это когда мой сын, отец Димитрий Рощин, говорит перед Чистым Четвергом, после соборования общую исповедь.

 

Люди даже специально приезжают со всей столицы послушать. Это что‑то невероятное, это не проповедь даже, это… все так выстрадано, так глубоко, серьезно. Я порой думаю: не может быть, чтоб человек так думал, чувствовал, так глубоко понимал, так страдал, так любил, и что это мой сын, он священник, он стоит на амвоне. Ну, может быть, и мне что‑то за это перепадет.

 

На съемках передачи «Парсуна»

 

Так трудно и так страшно подходить к концу жизни

 

Я вспоминаю, как мама говорила покойная (Царство ей Небесное!): «Как трудно умирать. Как тяжело уходить». Я не знаю, что она имела в виду, но вот… И мне очень страшно, очень страшно.

 

Кто‑то из святых писал: «У Бога одно желание — миловать и миловать». И для этого нужно каяться и каяться.

 

Но каяться‑то как? Есть, например, сейчас ситуация в моей жизни, когда я вроде бы и простила, только на расстоянии.

 

И я все время думаю: «Почему я чувствую, что не простила до конца? Почему все так однобоко?» Бывает, я простила, но у меня прощения‑то никто не попросил. Разве так можно? Ребенок, вот, бегает-бегает, он там что‑то сделал, а я ему возьми и скажи: «Я тебя простила». А он и дальше побежал. Он же не попросил у меня прощения. Нужно ему мое такое прощение?

 

Меня недавно одна игуменья спросила: «Как Вы себе представляете идеальный день христианки?»

 

И я честно ей сказала: «Я бы хотела, чтобы такая длинная икона до полу была, и я стою на коленях, уткнулась лбом в эту икону и бьюсь, и бьюсь. И ничего я больше не хочу. В принципе, мне ничего больше не надо».

 

На самом деле у меня сил на это нет никаких — ни физических, ни моральных. Но это то, чего бы я хотела, — вот такая идеальная картинка моей жизни. Тогда бы я, может быть, оставшиеся мне какие‑то дни, годы хоть на что‑то могла бы надеяться, только в этом случае. Представляете себе, какой ужас! Все остальное мне кажется совершенно — ну так, вприкусочку, не серьезно. А вот прямо так хочется прирасти к ней, прямо лбом… Господи, помилуй нас, грешных! Господи, помилуй нас грешных! По-ми-луй, помилуй. Помилуй! Больше не на что надеяться. Вот не на что! Если не помилует… очень страшно.

 

Последний вопрос ведущего «Парсуны»:

 

Легойда: По традиции программы я в конце задаю финальный вопрос. Я не буду вам сегодня его задавать. Такое у нас впервые… Я просто хочу вам сказать большое спасибо за этот разговор!

 

Васильева: Спаси, Господи! Получилась похожая на исповедь, что ли, передача. Я так не предполагала совсем…

 

* Храм священномученика Антипы Пергамского на Колымажном дворе. Основан в начале XVI века.

 

 

 

Если Вам понравился материал - поддержите нас!
Прочитано 2239 раз